Юлия Филипповская — «Делая невозможное: как справиться с ложными убеждениями»

Doing-the-Impossible_-Dealing-with-False-Beliefs.pdf

Антиохийский университет

Диссертация, представленная на рассмотрение факультета Высшей школы лидерства и преобразований Университета Антиоха в качестве одного из условий получения степени доктора философии.

Диссертационная комиссия:

Кристофер Вопарил, доктор наук, председатель комитета
Дженнифер Рэймонд, доктор наук, член комитета
Надер Роберт Шабаханги, доктор философии, член комитета

РЕЗЮМЕ

Борьба с ложной информацией, пропагандой, откровенной ложью, слухами, дезинформацией и вводящей в заблуждение информацией путем их прямого опровержения и оспаривания является доминирующей стратегией противодействия ложным убеждениям (Lazer et al., 2018; Maseri et al., 2020; Van Bavel et al., 2021), и она имеет большое значение. Опровержение ложных утверждений имеет решающее значение. В то же время бывают случаи, когда борьба с ложной информацией не приносит результатов (Ardèvol-Abreu et al., 2020; McIntyre, 2018; Ван Бавель и др., 2021). Одна из причин заключается в том, что такая борьба отрицает мировоззрение другого человека, его систему убеждений и, как следствие, его идентичность и даже право на существование. В поисках альтернативных стратегий борьбы с ложью в рамках данного исследования была использована методология качественного исследования и проведены три дискуссии в фокус-группах. Результаты моего исследования показывают, что выявление и формулирование нарратива, лежащего в основе ложной информации, смещает акцент с фактов на взаимодействие, с борьбы на установление отношений с этим нарративом и, потенциально, с людьми, которые сознательно или бессознательно его поддерживают. Это позволяет обнаружить систему убеждений и мировоззрение другого человека, а также вступить с ним в диалог и взаимодействовать. Таким образом, происходит переход от попыток выяснить, кто говорит правду, а кто лжет, к созданию пространства, в котором различные системы убеждений и мировоззрения могут взаимодействовать друг с другом. Этот переход меняет динамику власти и дает людям возможность перестать быть просто жертвами лжи и обрести способность действовать самостоятельно. Мои исследования также показывают, что существует острая потребность в талантах и навыках, позволяющих удерживать полярности и различные нарративы, давая им возможность сосуществовать, не отрицая друг друга, способствуя появлению непредсказуемых и невообразимых способов взаимодействия и привнося больше плавности в коммуникацию вместо того, чтобы еще больше отдаляться друг от друга. Обнаружение нарративов, скрывающихся за ложью, и удержание противоположных историй позволяют рассматривать ложь не просто как абсолютное зло, но как потенциально значимое явление, превращая её в возможность для процессов построения сообщества и для совместной работы людей над различными нарративами, прежде чем существующие расколы, ещё большее отчуждение и поляризация перерастут в очередные проявления насилия и войны. Эта диссертация доступна в открытом доступе на AURA (https://aura.antioch.edu/) и в центре OhioLINK ETD (https://etd.ohiolink.edu).

Ключевые слова: ложная информация, пропаганда, фейковые новости, дезинформация, нарративы, расширение прав и возможностей, борьба с ложной информацией, факты, правда

Благодарности

На пути к получению степени доктора наук я хочу поблагодарить свой жизненный путь и свои мечты. Если бы это не было мне суждено, я бы никогда не смог пройти этот путь, ведь для обычного ума это непосильная задача. Без внутреннего, более глубокого или высшего — как вам угодно — руководства я бы этого не сделал. Первый едва уловимый знак появился ещё в 2016 году, когда я колебалась, отправлять ли свои академические документы на оценку в международные службы для поступления в зарубежные аспирантуры. Это стоило больше $200 — а это было всё, что у меня было, — да и добираться до того места было хлопотно. Поскольку я был склонен отказаться от этой идеи, я решил покрутить ручку, и она показала: “Действуй!”, что я и сделал. Спустя некоторое время, когда я подумывал о поступлении в докторантуру, мне приснились два ночных сна. В первом сне я стояла и гребла на лодке, а в этой лодке лежала моя умершая мать; вместе мы направлялись в Калифорнийский университет. Размышляя над этим сном, я поняла, что в конечном итоге окажусь в этом университете — живой или мёртвой. Так что лучше сделать это, пока я жива. Кроме того, в 2018 году, когда я только что стала мамой двухмесячного сына, этот сон помог мне понять, что время от времени отходить от своей роли матери — это правильный подход, который в конечном итоге пошел на пользу и моему сыну, и моему партнеру. Я знаю, что они мной гордятся, и у них было много хороших моментов вместе. Ещё один сон был о том, как я ехала на поезде по мосту через озеро, окружённое горами. Проснувшись, я сразу поняла, что это была Женева, хотя я там никогда не была. Спустя несколько лет я оказалась здесь — украинская беженка в Женеве, мать шестилетнего мальчика, заканчивающая докторскую диссертацию.

Магия, а за ней — огромная поддержка. Следовать за своими мечтами и мечтать (мой глубинный путь) было бы невозможно без поддержки моей семьи, друзей и учителей. Я безмерно благодарна своему партнеру и мужу, Максиму Климышину, инженеру-технику, который поддержал меня, когда я поступила в аспирантуру, и сказал, что мы справимся, радуясь за меня, видя меня доктором философии задолго до того, как я им стала, и ежедневно преодолевая все трудности, беря на себя домашние обязанности, а также празднуя и иногда танцуя вместе с нашим сыном по случаю каждого значительного или незначительного этапа на этом пути. Я благодарна своему отцу, Грегори Филипповскому, учителю математики, за его любовь к знаниям и людям, за доброту и заботу обо мне, а также моей матери, Ирине Филипповской, инженеру, которая вдохновляла меня быть свободной, расти профессионально и идти к своим мечтам и учебе, заботясь о внуке, когда это было возможно, и путешествуя с нами, когда это было необходимо. Я могу писать эти строки, пока моя мама занимается садоводством с Мишей. Я благодарна своему старшему брату, Данилу Филипповскому, который с раннего детства бросал мне вызов, готовя меня к этому пути, не для слабонервных. В глубине души я благодарна своим дедушкам и бабушкам, особенно бабушке Изабелле Филипповской, врачу, которая всегда поощряла меня учиться вместо того, чтобы заниматься домашними делами, и показала мне, как нужно идти к мечтам, несмотря на войну.

Кроме того, я испытываю глубокую благодарность всем женщинам в моей семье, а также каждой девушке и женщине на Украине, которые на протяжении веков хранили и хранят жизнь. Некоторые из них отказались от своих мечтаний, а у других не было возможности воплотить их в жизнь в годы войн, геноцида и голода. Я чувствовала в своей крови и теле силу этих женщин, позволяющую совершать невозможное, независимо от обстоятельств. Это было и остаётся важнейшей движущей силой. Мысли о будущих поколениях девочек и женщин в Украине не позволяли мне останавливаться в моменты, когда я была готова это сделать. Кроме того, хотя я считаю себя частью глобальной научной сети, я также рада внести свой вклад в развитие украинского научного сообщества, которое было уничтожено в 1937 году советским режимом.

Особую благодарность я выражаю своим дорогим преподавателям из Deep Democracy Institute (DDI) International — глобального аналитического центра по вопросам лидерства и института по урегулированию конфликтов, который на протяжении последнего десятилетия стал для меня местом, где я осваивала навыки урегулирования конфликтов и проходила тренинги по повышению осознанности. Я благодарна доктору Эллен Шупбах, которая сопровождала меня на протяжении всего этого пути с 2010 года и до самого конца — на сессиях коучинга, в беседах и разговорах, как в трудные, так и в радостные моменты. Я помню, как мы вместе вели семинар в Каире; Эллен подняла за меня бокал пива, когда стало известно о моём зачислении в Union Institute and University, а я сидела в ужасе, сомневаясь, смогу ли я справиться — именно такой момент празднования поддержал меня и помог двигаться дальше. Как преподаватель, коуч и дорогая подруга, Эллен с любящим сердцем была рядом на протяжении всего процесса — задолго до начала и во время моего обучения в докторантуре, помогая мне преодолевать любые трудности, поддерживая меня в том, чтобы я становилась все больше собой, и даже процветала, находясь в сложных ситуациях. Достаточно сказать, что Эллен была научным руководителем моей дипломной работы по программе DDI “Взаимосвязанность: взаимозависимость между личностным и общественным развитием”, которая была полностью посвящена моим ограничениям и трудностям, связанным с получением докторской степени в украинском обществе как женщине. Докторская диссертация Э. Шупбах (2004) оказала особое вдохновляющее влияние на мой научный путь. Я благодарна доктору Максу Шупбаху за первоначальный импульс к поступлению в аспирантуру, за коучинговые сессии, когда жизнь казалась на грани, и за беседы; его видение и прозрения были для меня маяками. Макс вдохновил меня идеей о нарративах, стоящих за фейковыми новостями и информацией, и поддержал меня, побудив сосредоточиться на диссертации и сохранять дисциплину в работе над ней, когда жизнь казалась непосильной, особенно на последнем этапе. Помимо этого, Эллен и Макс воодушевили и дали мне силы сделать одно: следовать за своими мечтами — всегда и в любое время, вопреки всякой рациональности и логике, — и это было бесценно. Я также благодарю доктора Арнольда Минделла и доктора Эми Минделл за разработку и развитие ProcessWork — парадигмы, основанной на осознанности, — поскольку она стала частью меня самой и определяет то, как я смотрю на мир, живу и веду свои исследования.

Этот путь к получению степени доктора философии был бы невозможен без поддержки сообщества DDI, которое в последнее время преобразовалось в Альянс глубокой демократии (DDA), а также некоторых особенных людей и друзей: доктора Надера Роберта Шабаханги и доктора Юлии Вольфсон. Надер и Джулия — мои дорогие спутники и сильная команда, которая плечом к плечу поддерживала меня с самого начала — от подачи заявки и через множество сложных моментов и испытаний, включая поиск финансирования, материальную поддержку и руководство исследовательским процессом, — вплоть до финальной стадии моего пути. Было много моментов, когда я была готова сдаться, и они всегда были рядом, чтобы протянуть руку помощи в отчаянии, помочь мне сделать следующий шаг, организовать несколько краудфандинговых кампаний и собрать средства, провести мозговой штурм по вопросам исследования и двигаться дальше. Надер и Юлия сыграли ключевую роль в моем пути к докторской степени; без них этот путь был бы невозможен, гораздо сложнее, болезненнее, напряженнее и менее приятным. Я также благодарна Юлии за то, что она познакомила меня со своей подругой, доктором Клэр Дженкельсон, которая помогла мне с методологией нарративного исследования и предоставила благоприятное пространство для обмена идеями. Я также благодарна моей подруге, доктору Ксении Кулешовой, которая приняла меня и моего сына в Женеве, когда началась полномасштабная война в Украине, и создала для нас новый дом, чтобы я могла продолжить обучение. Огромное спасибо другим замечательным друзьям из сообщества DDA за поддержку, в том числе финансовую, а также за ваш интерес и участие в моём исследовании.

Институт и университет Юнион — это особое место с неповторимым творческим духом и атмосферой. Я благодарна декану докторской программы по междисциплинарным исследованиям, доктору Дженнифер Рэймонд, которая помогла мне начать и продолжить обучение в докторантуре, а также разработать план её завершения. Она никогда не оставалась равнодушной к моим трудностям и просьбам, всегда была рядом и готова помочь, а также помогла мне найти возможности и подать заявки на стипендии, чтобы сделать этот путь финансово возможным. Я благодарю всех без исключения профессоров, с которыми я познакомилась в «Юнион»: доктора Ану Митру, доктора Лори Милтич, доктора Дебби Фликингер, доктора Уодена Тичаута, доктора Карстена Пипа, и другим, моим сокурсникам из группы #29, студентам из других групп, а также моему научному руководителю, доктору Дайан Аллердайс, за поддержку, доброту и внимательность. Особая благодарность моему научному руководителю диссертации, доктору Кристоферу Вопарилу. Мне повезло, что моими исследованиями руководит такой блестящий профессор, который ставит передо мной интеллектуальные задачи и при этом проявляет понимание, а также направляет меня так, чтобы я смогла извлечь максимальную пользу из своих исследований, всегда сохраняя оптимизм в отношении моей работы и всех изменений, происходящих на этом пути. Огромная благодарность моей диссертационной комиссии — доктору Кристоферу Вопарилу, доктору Дженнифер Реймонд и доктору Надеру Роберту Шабаханги — за то, что они сопровождали меня на всех этапах написания диссертации. Спасибо также Молли Миллер, координатору Комитета по этике исследований (IRB), за поддержку моего исследовательского процесса в рамках установленных ограничений.

Я благодарна за все возможности получения стипендии, предоставленные Union Institute and University. Любая финансовая поддержка сыграла для меня огромную роль. Особую благодарность я выражаю семье Ронис — Стивену Ронису, Мишель Ронис и Шире Барко — за возможность получить стипендию имени доктора Дери Джой Ронис в области исследований мира и урегулирования конфликтов, а также за финансовую поддержку, оказанную мне в течение двух последних триместров. Дух доктора Дери Ронис, а также её жизнь и работа, посвящённые борьбе с бессмысленностью войны и необходимости сотрудничества между людьми и странами, мне очень близки, так как я занимаюсь тем же самым. Для меня большая честь познакомиться с семьёй Ронис.

Несмотря на пандемию COVID-19, полномасштабную войну в Украине, переезд в другую страну и переход из Университета Юнион в Университет Антиоха, я выражаю благодарность заместителю декана, директору программы докторантуры по лидерству и преобразованиям, Эми Рутштейн-Райли и её замечательной команды, я завершаю работу над докторской диссертацией. Это кажется невозможным путешествием, но оно предназначено именно для меня, и я счастлива и полна восхищения. Несмотря на все препятствия, это стало возможным благодаря огромной поддержке семьи, друзей, учителей, моего жизненного пути и мечты. Я праздную этот момент и благодарю вас, дорогой читатель, за интерес к моим исследованиям и за то, что вы помогаете их развивать своими идеями, мыслями и дальнейшими исследованиями.

ГЛАВА I: ВВЕДЕНИЕ

Ложная информация, дезинформация, манипулирование информацией и пропаганда — это разные названия одного из основных явлений и вызовов нашего времени (Рейна, 2023). Примеров множество: от семейных отношений между партнёрами, детьми или братьями и сёстрами; в организациях — между коллегами или руководством; до внутренней политики и геополитики, как, например, в случае выборов или оккупации Крыма в 2014 году.

С тех пор, как я себя помню, я страдала от бесконечных споров из-за противоречивой информации, которые так и не удавалось разрешить — в моей семье, в моем сообществе и в моей стране. Еще маленькой девочкой я постоянно ссорилась со своим старшим братом из-за того, кто из нас прав, а кто виноват. Я помню, как глубоко меня огорчало, когда меня обвиняли в “лжи” в нашем совместном отчете родителям, ведь то, что для брата было ложью, для меня было правдой. И я уверена, что и наоборот тоже было правдой.

Много лет спустя я начал работать в сфере межличностных отношений и разрешения конфликтов, используя «Процесс-ворк» (ProcessWork) или процессно-ориентированную психологию — парадигму, основанную на осознанности, и метод разрешения конфликтов для отдельных людей, пар и групп. Я понял, что одного лишь стремления определить, что правильно, а что нет, что правда, а что ложь, зачастую бывает недостаточно. Я сталкивался с ситуациями, когда более глубокое понимание различных точек зрения и ролей позволяло людям выйти из
бесконечные споры о линейной информации и способствовали более свободному обмену информацией между людьми и внутри групп. Когда это происходило, неизменно возникало новое понимание и решение, которое приносило облегчение не только мне, но и окружающим.

В 2014 году Россия буквально за 10 дней оккупировала Крым — территорию Украины — и развязала войну на востоке страны, в Донбассе, что стало прецедентом, приведшим 24 февраля 2022 года к полномасштабной войне в моей стране. Сейчас, находясь в Швейцарии в качестве беженки вместе со своим шестилетним сыном, я вспоминаю, как меня глубоко огорчало то, что в 2014 году информационное пространство в Крыму было в основном заполнено пророссийскими голосами. Однако я была сбита с толку, поскольку в моем окружении и моей субъективной реальности у меня было много друзей из Крыма, которые были проукраински настроены. Гораздо позже, когда я начала исследовать тему дезинформации в ходе работы над докторской диссертацией, я поняла, что на меня повлияла определенная стратегия. Опираясь на исследования, основанные на данных, Арал (2020) утверждает, что оккупация Крыма по сути была российской информационной операцией, которая стала “вероятно, самой изощрённой операцией, которую когда-либо видел мир” (с. 25). Арал проливает свет на двустороннюю стратегию России: во-первых, эффективно изгнать проукраинские голоса из социальных сетей с помощью жалоб на нарушения и существующих технологий искусственного интеллекта; во-вторых, распространять дезинформацию посредством фальшивых новостей и крайне антиукраинских взглядов. Как пишет Арал, это было направлено на “контроль над восприятием событий в Крыму украинским обществом” (с. 28). Автор утверждает, что усилия России в рамках информационной войны были направлены на создание искажённой картины того, что произошло в Крыму. В результате “всего за десять дней регион, словно по нажатию выключателя, перешёл от одного суверенитета к другому практически незаметно” (с. 24). Автор отмечает, что это послужило для России полигоном для дальнейшей реализации своей стратегии в социальных сетях — вмешательства в президентские выборы в США в 2016 году (Арал, 2020, с. 35).

Информационная война подпитывает и затягивает конфликт. Россия не была полностью неправа, привлекая пророссийские голоса, поскольку они действительно существуют в Украине. Точно так же Россия не стала причиной раскола в украинском обществе, поскольку этот раскол существовал там уже на протяжении веков в силу исторических и геополитических причин. Однако Россия воспользовалась существующим расколом, как пишет Риле (2021): “Россия не создавала расколы в таких странах, как Эстония, Грузия, Польша, Украина, Чехия и США, а вместо этого эксплуатировала уже существующие расколы” (с. 1059). Вместо этого Россия подхватила и усилила существующие расколы с помощью экстремальных нарративов, заполняющих информационное пространство при поддержке технологий; в результате она манипулировала реальностью и искажала её для продвижения собственной повестки дня.

Борьба с подобными манипуляциями информацией имеет решающее значение. Важно представлять в публичном пространстве факты и истории, уравновешивающие односторонние и радикальные взгляды. На сегодняшний день в этой области предпринимается немало усилий. Судя по результатам моего обзора литературы, большая часть научных исследований сосредоточена на борьбе с фейковыми новостями (Lazer et al., 2018; Maseri et al., 2020; Van Bavel et al., 2021). Однако борьба — это лишь один из видов стратегии. В идеальном мире информацию можно было бы исправлять на уровне фактов, когда все вовлечённые стороны приходят к соглашению. Однако так бывает не всегда, и бывают случаи, когда ложные утверждения невозможно опровергнуть фактами, а споры ни к чему не приводят.

Макинтайр (2018) приводит примеры того, как группы с устоявшимися взглядами не верят в факты, а вместо этого отбирают и принимают только те факты, которые оправдывают их идеологию (с. 11). Ардеволь-Абреу и др. (2020) отмечают, что опровержение ложной информации может ещё больше усугубить ситуацию и что, как ни парадоксально, метка «проверенный факт» может укрепить недоверие человека, привлечь больше внимания и способствовать повторению ложных новостей (с. 2), что может напрямую повлиять на их распространение, независимо от того, верит в них человек или нет (Ван Бавел и др., 2021, с. 85). Кроме того, здесь присутствует социальный аспект, поскольку, как отмечает МакИнтайр (2018), даже самые невероятные ошибки могут быть оправданы, если другие разделяют ошибочное убеждение (с. 38). Купфершмидт (2022) подтверждает, что люди склонны распространять ложный контент в поисках социального одобрения (с. 1334). Интеллект и уровень образования не обязательно являются факторами, влияющими на решение человека поверить в ложную информацию или поделиться ею. Буйгес (2019) утверждает, что даже руководители высшего звена склонны выбирать доказательства, подтверждающие их прежние убеждения, даже если они ошибочны или неполны (п. 3).

Борьба с дезинформацией — важная стратегия, но в долгосрочной перспективе ее может оказаться недостаточно, особенно если она не способна положить конец замкнутому кругу дискуссий и бесконечным спорам о том, кто прав, а кто виноват. На сегодняшний день я вижу в публичном пространстве очень мало примеров каких-либо устойчивых альтернатив. Меня побудило исследовать способы работы с ложной информацией, которые могли бы вывести нас за пределы нынешней борьбы за «правоту» и «неправоту», которая может иметь разрушительные последствия и привести к, казалось бы, бесконечным конфликтам и даже войнам, как в приведенном мной выше примере. Поэтому я хотел сосредоточиться на следующем вопросе: как выявление и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, может повлиять на отношения между представителями различных и противоположных точек зрения?

Под «нарративами» я подразумеваю истории, содержащие как объективную (фактологическую), так и субъективную (эмоциональную) информацию, на формирование и интерпретацию которых влияют коллективная и личная история, убеждения, стремления, социальные нормы, культурный контекст и социальное положение. Эти истории могут раскрывать систему убеждений и идентичность человека на индивидуальном или групповом уровне. Таким образом, нарративы и их анализ могут стать способом обнаружения разнообразной информации — как линейной, так и нелинейной, явной и скрытой, — которая может пролить свет на то, что стоит за производством и/или распространением ложной информации. Это, в свою очередь, может способствовать повышению осведомлённости и, как следствие, изменению восприятия, внешним или внутренним преобразованиям, а также поиску потенциальных решений существующего и углубляющегося раскола между людьми и группами, придерживающимися различных мировоззрений, который усугубляется ложными обвинениями, которые одна сторона выдвигает против другой. Такова была моя гипотеза, и я хотела проверить, так ли это на самом деле.

«Отношения» — это понятие, которое имеет столько же точек зрения, сколько людей на планете. Ни в Кембриджском, ни в словаре Коллинза нет единого определения этого термина, в первую очередь потому, что существуют различные виды отношений, такие как семейные, дружеские, романтические, сексуальные, деловые и многие другие. Общим для различных определений является то, что отношения — это состояние взаимосвязанности (Кембриджский словарь, без даты, абз. 1; Словарь Коллинза, без даты, абз. 1). В соответствии с этим Арнольд Минделл (2019) пишет, что под «отношениями» он понимает все виды контактов, которые, по моему пониманию, могут быть любовью или ненавистью, а также разрывом связей или войной — относительно глубокими или поверхностными, физическими или эмоциональными, близкими или отдалёнными, разовыми или долгосрочными, в видимом мире и за его пределами, в зависимости от того, как каждый человек определяет отношения для себя. Даже если два человека не разговаривают друг с другом в течение многих лет, но один из них считает это отношениями, между ними может существовать более глубокая связь, даже если они находятся в состоянии разрыва или враждебности, и один из них всё равно может работать над такими отношениями. В моём случае я рассматривала отношения в широком смысле. Даже если на другой стороне никого нет или этот человек уже умер, всё равно можно работать над отношениями с человеком, душой, духом или природой. Одна из моих хороших подруг гордится тем, что работает над отношениями со своим отцом, умершим много лет назад, и говорит, что за эти годы их отношения улучшились. Даже если на другой стороне физически никого нет, человек всё равно может работать над отношениями с этим человеком или с другой точкой зрения, найти иной ракурс, получить некоторые озарения для своих изменений и обучения и, таким образом, в конечном итоге трансформировать отношения. В моих исследованиях влияние или сдвиг в отношениях может означать изменение восприятия или точки зрения отдельного человека или группы по отношению к другим точкам зрения. С точки зрения некоторых, это может быть незначительный сдвиг, не имеющий никакого отношения к отношениям, но в сфере отношений изменения в отношении одной из сторон могут привести к изменениям во всех отношениях — если не сразу, то в долгосрочной перспективе. Такое изменение восприятия можно сравнить с крошечной песчинкой, способной изменить всю траекторию движения гигантского металлического шара, катящегося с холма.

Говоря об определении ложных утверждений, я понимаю, что существуют разные уровни и типы ложной информации. Она может быть создана намеренно на макро- и геополитическом уровне, как, например, пропаганда, или же непреднамеренно распространяться на микроуровне, как, например, ложные убеждения. Важно различать эти различные уровни и типы. В то же время пропаганда может формировать убеждения человека, в то время как его твердые убеждения, в свою очередь, могут подпитывать пропаганду. Таким образом, эти разнообразные определения могут быть взаимосвязаны. В своих исследованиях я рассматриваю ложную информацию как явление, происходящее как на макро-, так и на микроуровне, умышленно или неумышленно, поскольку в конечном итоге именно на плечи человека ложится ответственность за то, чтобы справиться с ней и найти способы её преодоления — как в личной жизни, так и в качестве члена глобального сообщества.

Моя самая заветная мечта — это мир, в котором публичное пространство используется не только для того, чтобы показать, как мы можем сражаться, ненавидеть и убивать друг друга, становясь жертвами дезинформации и пропаганды, но и для того, чтобы продемонстрировать, как мы можем работать вместе, превращая эти конфликты в возможность для нового взаимопонимания, урегулирования и, возможно, новых отношений. В недавнем посте в Facebook, опубликованном спустя месяц после начала ужасной войны между Израилем и ХАМАС, одна арабская женщина, проживающая в Израиле, Хани (2023), отмечает “отсутствие публичного пространства, способного вместить всю эту сложность”, что заставляет многих людей молчать. В своей жизни я хочу создавать такие пространства, способные вместить всю сложность и противоречия жизни и людей. Это исследование является частью моей работы. Я надеюсь, что в будущем средства массовой информации, как традиционные, так и социальные сети, смогут опираться на некоторые из этих выводов и интегрировать их в свою повседневную работу — не только для того, чтобы маркировать, передавать и бороться с ложной информацией, но и для того, чтобы обрабатывать, углублять и, таким образом, преобразовывать её.

Моя мечта, моя надежда и мое видение мира наполнены оптимизмом, поскольку я научился видеть, что события, происходящие с нами — как воодушевляющие, так и тревожные или даже опасные, включая болезни и ложную информацию, — могут быть, с одной стороны, ужасными соперниками, с которыми приходится бороться, а с другой — нести в себе зародыши новой информации, решений и перемен. На это мировоззрение в значительной степени повлияла парадигма “Процесс-ворк” (ProcessWork) и мои учителя, основной принцип которой гласит: «В беспорядках, ошибках или переживаниях, не соответствующих нашим намерениям, заложены семена богатой информации и потенциальных решений наших проблем» (Майнделл и Майнделл, без даты, с. 61). Такая система убеждений — это нечто большее, чем просто убеждение. Она носит эмпирический характер, поскольку основана на моём личном опыте жизни и работы с отдельными людьми и группами.

Я не раз был свидетелем того, что события могут быть не только плохими, но и значимыми — независимо от того, происходят ли они намеренно или нет, как на макроуровне (политическом), так и на микроуровне (личном). Такой взгляд не оправдывает всех злодеяний, которые люди совершают по отношению к другим людям, но он позволяет мне не терять надежду даже в самых безнадежных ситуациях. Эта надежда также подпитывается убеждением, что многое зависит от людей, от нас, от человечества и от нашей готовности, способностей и мудрости, чтобы это осуществить. Люди обладают огромной силой и имеют всё необходимое, чтобы ориентироваться в сложных ситуациях и противостоять вызовам, превращая их в плодородную почву для личного и общественного роста и развития, находя новое равновесие или опору, когда ситуация меняется, и используя это для укрепления сообщества. Я присоединяюсь к словам М. Шупбаха (2018), который говорит:,

[М]ир поляризован. Нас ждет множество вызовов… В то же время я убежден, что мир никогда еще не был так хорошо подготовлен и не находился в столь благоприятных условиях для того, чтобы справиться с ними… И я убеждён, что эти глобальные вызовы в конечном итоге укрепят нашу сплочённость и объединят нас как мировое сообщество для того, чтобы противостоять этим вызовам и найти их решение. (6:18)

Именно такая точка зрения на события, происходящие в мире, и на человека лежит в основе темы моих исследований и, следовательно, находит отражение в моем мышлении и творчестве.

В качестве дополнительного замечания важно отметить, что я осознаю: такие понятия, как «человек», «человеческий потенциал», «человеческая природа», «человеческий фактор», «человеческие потребности» и «поведение», которые я использую в своих исследованиях, представляют собой сложные концепции, которые трудно определить в операционном плане, и что их определение не является целью данного исследования. Кроме того, мое понимание ограничено моим взглядом на мир и человечество, моей личной и коллективной историей, а также моей системой убеждений, которую я постарался кратко изложить выше. Я открыт для различных интерпретаций и точек зрения.

Актуальность темы

Ложь — явление не новое, поскольку она является частью человеческой природы, и её истоки можно проследить вплоть до Платона с его “благородной ложью”, макиавеллизма и идеи о том, что всем лидерам, возможно, приходится так или иначе лгать для достижения своих целей, вплоть до XX века, когда она тесно переплелась с понятиями “новости”, “правда” и “объективность” (Bailey & Hsieh-Yee, 2019; Lazer et al., 2018; McIntyre, 2018; Wight, 2018). Однако в XXI веке фальшивые новости приобрели огромные масштабы. В 2016 году в словари Collins Dictionary (без даты) и OxfordLanguages (2016) были добавлены такие новые термины, как “фейковые новости” и “постправда” (Fox, 2020; Wight, 2018). В то же время в 2016 году общее доверие к средствам массовой информации упало до исторического минимума (Lazer et al., 2018, с. 1094).

Несмотря на то, что единого определения термина ‘ложная информация’ и её различных форм не существует (Fox, 2020; Maseri et al., 2020), “лежащие в основе” этой информации «патологии» (Lazer et al., 2018, с. 1096), включая фейковые новости, манипуляции информацией, слухи, ложь, «промывание мозгов», обман, искажение фактов, неправду и дезинформацию, — и это лишь некоторые из них, — часто используются как синонимы (Maseri et al., 2020). Даже там, где имеются тонкие различия, они, как правило, рассматриваются как угроза для демократии, государственного управления, общественного здоровья, бизнеса, мировой политики, геополитики и человеческих жизней (Aral, 2020; Ardèvol-Abreu et al., 2020; Lewandowsky et al., 2017; Восуги и др., 2018).

Фейковые новости определяется как сфабрикованная информация, в частности в политическом контексте, поскольку этот термин возник для описания иностранного вмешательства в политику США через социальные сети (Lazer et al., 2018; Vosoughi et al., 2018). Кроме того, политики использовали этот термин для обозначения источников новостей, не поддерживающих их позицию (Vosoughi et al., 2018, с. 1146). Термин “постправда” определяется OxfordLanguages (2016) как «обстоятельства, при которых объективные факты оказывают меньшее влияние на формирование общественного мнения, чем апелляции к эмоциям и личным убеждениям» (п. 2). Другими словами, считается, что в мире «постправды» нет объективной правды, а существуют различные виды правды — такие как субъективная («моя правда», «твоя правда») и интерсубъективная («наша правда» или «политика идентичности») (Wight, 2018, с. 18). Оказывается, что чувства играют более важную роль, чем факты, в формировании наших убеждений (McIntyre, 2018, с. xiv).

В то же время факты — это не что иное, как социальные конструкции, которые уже не являются абсолютными, а относительны по отношению к существующей парадигме, “режиму истины” или “языковой игре” (Wight, 2018, с. 22). Появляется концепция альтернативных фактов (McIntyre, 2018, с. xiv). Таким образом, истина деконструируется или “затмевается”, при этом наблюдается явная тенденция подстраивать реальность под собственное мнение, а не наоборот, и использовать интерпретацию фактов так, как это лучше всего соответствует собственной нарративной линии и аргументации (McIntyre, 2018, с. 5–6). Левандовски и др. (2017) отмечают нечто подобное: “Очевидной отличительной чертой мира постправды является то, что он дает людям возможность выбирать свою реальность, в которой факты и объективные доказательства уступают место существующим убеждениям и предрассудкам” (с. 361). И «фейковые новости», и «постправда» подразумевают, что мы живём в эпоху, когда собственная позиция и мнение, какими бы субъективными они ни были, важнее фактов, а мнения других, если они отличаются от наших, могут считаться ложными, какими бы правдивыми они ни были.

Склонность ставить собственное мнение наравне с фактами или даже ставить его выше них, по-видимому, обусловлена деколонизацией знания и демократизацией эпистемологии (Wight, 2018, с. 24). Это неотъемлемая черта эпохи “постправды”, в которой ценятся все виды знания, включая субъективные. В таком контексте проблема ложной информации приобрела экспоненциальный характер — отчасти из-за духа времени, связанного с деколонизацией, отчасти из-за технологий и развития социальных сетей или “машины ажиотажа” (Aral, 2020, с. 22), а отчасти — человеческим и общественным тенденциям, таким как склонность к формированию триадических групп с единомышленниками (Lazer et al., 2018), а также гомофилии, или склонности схожих людей объединяться друг с другом в социальных сетях на основе биологических или культурных признаков (Asikainen et al., 2020) Это усиливается социальными сетями и их алгоритмами, нацеленными на получение ‘лайков’ путем “подкидывания” информации, соответствующей взглядам или убеждениям людей, что приводит к формированию еще большего числа замкнутых сообществ в сети. Кроме того, на распространение ложных новостей влияет индивидуальная психология, направленная на стремление к статусу или популярности (Ardèvol-Abreu et al., 2020; Fox, 2020), а также на подтверждение собственных предубеждений и убеждений, независимо от того, правдивы они или ложны (McIntyre, 2018; Sanchez & Dunning, 2021), а также стремления сохранить свою идентичность как личности или группы и защитить её от информации, какой бы правдивой она ни была, которая может восприниматься как угроза. Социальная динамика давления со стороны сверстников, социальная конформность (McIntyre, 2018) и природа социальных сетей, ориентированных на «обмен», мешают объективной оценке достоверности информации (Epstein и др., 2023; Рейна, 2023) и способствует распространению ложной информации, а значит — более широкому контакту с фейковыми новостями. Согласно исследованию Ван Бавеля и др. (2021), контакты являются ключевым фактором, влияющим на распространение ложной информации. Чем чаще люди видят дезинформацию, тем чаще они её распространяют, независимо от того, верят они в неё или нет (с. 85) и независимо от того, помечена ли она как ложная или нет (Ардеволь-Абреу и др., 2020).

Цель и потенциальная значимость исследования

Целью моего исследования было изучить, как отдельный человек или группа людей могут раскрыть и понять, что стоит за ложными утверждениями другого человека, разобраться в этом и использовать полученное не для того, чтобы заблудиться в море информации, а для того, чтобы извлечь из этого что-то значимое, обрести более глубокое понимание и, возможно, построить лучшие отношения с тем, кто высказывает или распространяет ложные утверждения. Я хотел выяснить, может ли ложная информация или фейковые новости принести что-то значимое отдельному человеку, группам людей или нашему глобальному сообществу. Меня интересовало, существуют ли другие стратегии помимо (или в дополнение к) борьбе с ложной информацией, и как можно получить к ним доступ и использовать их в качестве ресурса для собственного блага и блага других, достигая сотрудничества, выходящего за рамки различных мировоззрений и убеждений.

Как исследователь, мне было интересно изучить, что требовалось от меня самого и от других людей, чтобы воспринимать ложную информацию не только как абсолютное зло, но и как потенциал для взаимодействия между разнообразными и противоположными точками зрения в публичном пространстве. В отличие от большинства ученых, я рассматривал ложную информацию не как болезнь, а как сон, который снится нам, человечеству, и который, возможно, несет в себе важные послания. Кроме того, она могла бы стать катализатором социальных процессов, выявляя и вынося на поверхность многочисленные существующие расколы в обществе, чтобы мы, люди, могли работать над их преодолением вместе и тем самым создавать более сплочённое сообщество. Предлагая эту альтернативную точку зрения, я хотела изучить, как понимание нарративов или историй, стоящих за ложными утверждениями, может пролить свет на разнообразие мировоззрений и систем убеждений, потенциально давая подсказки о том, как разные противоположные взгляды могут сосуществовать вместе, даже если они противоречат друг другу. Я хотела понять структуру информации — не аналитическим способом, разбивая проблему на более мелкие решаемые задачи, а с помощью структурной антропологии, выявляя разнообразные нарративы, системы убеждений и различные способы познания, чтобы способствовать взаимодействию между ними, или, другими словами, перерабатывать или утилизировать ложную информацию. Под нарративами я понимаю истории, раскрывающие способ мышления человека и его мировоззрение, сформированное жизненным опытом, личной и коллективной историей, а также культурными и контекстуальными нормами.

Этот подход позволил мне примириться с ложной информацией и перенести акцент с борьбы с ней на поиск чего-то значимого, что могло бы пролить свет на то, как следует относиться к людям или группам людей, которые создали и/или распространили эту информацию — сознательно или невольно.

С этой целью я использовал всевозможные термины, обозначающие ложность, такие как “ложные новости”, “фейковые новости”, “дезинформация”, “ложь”, “слухи”, «пропаганда» и многие другие, как синонимы, часто в сочетании с общими понятиями «ложная информация» или «ложные утверждения». Для моего исследования не имело значения, была ли ложная информация создана и распространена намеренно или непреднамеренно, сознательно или бессознательно, была ли она частично ложной или представляла собой полную вопиющую ложь. Я не хотел углубляться в это направление и выяснять, что именно было правдой, а что ложью, в какой степени, кто был прав, а кто виноват, или копаться в многочисленных индивидуальных и коллективных причинах, объясняющих, почему люди создавали и/или распространяли ложную информацию, чтобы продолжать эти конфликты. Я не видел, что этот путь приведёт меня куда-либо, особенно когда моей конечной целью были отношения и поиск путей, позволяющих людям жить вместе на этой планете Земля, не отрицая и не отвергая друг друга. Я хотел работать с «ложными утверждениями», которые могут быть правдивыми для одних, но ложными для других. Даже если кто-то считал утверждение или мнение ложным — независимо от психологических, социальных или политических причин — я воспринимал его как «реальное» и работал с ним как с фрагментом информации, стремясь раскрыть его информационную структуру и более общие закономерности, чтобы лучше его понять. Я надеялся внести свой небольшой вклад в предложение дополнительных устойчивых стратегий борьбы с «ложной информацией».”

Обзор литературы и теоретические основы исследования

В ходе обзора литературы я столкнулся с тем, что за последние 5 лет было проведено тысячи исследований, посвящённых ложной информации. Самой сложной задачей стало определение подходящих критериев отбора для поиска исследований, соответствующих моим интересам, а также выявление ключевых закономерностей и пробелов в существующих научных работах. Ниже я обсуждаю настоятельную необходимость приступить к изучению фальшивых новостей с целью поиска путей решения этой проблемы. Например, Бергстром утверждает, что “изучение дезинформации должно стать одним из главных научных приоритетов” наравне с проблемой изменения климата (Kupferschmidt, 2022, с. 1334). Ключевой темой или исходным допущением в существующих работах является общее негативное отношение к ложным новостям, которые рассматриваются как патология. В результате большинство стратегий борьбы с ложными новостями носят оборонительный характер. Я рассматриваю вопрос о том, существуют ли ограничения в таком подходе и стратегиях, особенно когда конечной целью являются взаимоотношения и сотрудничество. Кроме того, выходя за пределы сферы фактов, которую я не затрагиваю в своём обзоре литературы, я обнаруживаю, что системы убеждений и предвзятые представления человека влияют на то, как характеризуется информация: как правдивая, если она соответствует его мировоззрению, и как ложная, если она ему не соответствует. В этом случае проверка фактов не работает, поскольку обозначение информации как ложной равносильно отрицанию собственного мировоззрения или, буквально, мировоззрения другого человека. Последний вывод, который я считаю важным для своего исследования, проливает свет на тот факт, что большинство существующих решений по борьбе с ложной информацией носят технологический характер. Это вдохновляет меня сосредоточиться на человеческих решениях и предлагать их — как самостоятельно, так и в сочетании с технологическими решениями.

Один из ключевых выводов в области фейковых новостей, представленный Восуги и др. (2018), указывает на то, что фейковые новости распространяются быстрее, глубже, шире и обширнее, чем факты (с. 1147), в значительной степени благодаря своей новизне и способности вызывать такие сильные эмоции, как страх, удивление и отвращение. Авторы также пришли к выводу, что решающую роль в распространении фейковых новостей играет человеческая природа, а не боты (Vosoughi и др., 2018, с. 1150). В то же время Рутс (2019) утверждает, что существует немало парадоксов и противоречивых результатов по сравнению с другими исследованиями, предполагающими, что именно боты являются движущей силой распространения дезинформации (с. 348). Рутс (2019) пишет: “Иронично, что область исследований дезинформации стала напоминать то самое явление, которое она изучает. Что же является правдой?” (с. 348).

Действительно, разные и противоречивые результаты, какими бы правдивыми они ни были, сбивают с толку, и пока не ясно, как действовать дальше. Однако большинство ученых единодушно сходятся во мнении, что фейковые новости опасны; они приводят к усилению политической поляризации, росту языка ненависти, кибератакам, нетерпимости к альтернативным взглядам, усилению замкнутости групп единомышленников, росту цинизма, апатии, экстремизма и физического насилия на улицах (Lazer et al., 2018; Мазери и др., 2020), а в конечном итоге — к войнам. Некоторые яркие примеры манипуляции информацией связаны с такими событиями, как оккупация Крыма в 2014 году и начало войны в Украине, избрание Дональда Трампа президентом США в 2016 году и Brexit в 2020 году (Aral, 2020; Фокс, 2020). Кроме того, с учетом усиления изоляции из-за Covid-19, последних достижений в области искусственного интеллекта и растущей тенденции людей жить в «эко-камерах» и «эпистемических пузырях» (Нгуен, 2020), приводящей к намеренному или случайному исключению и дискредитации иных людей или иных точек зрения, перспективы в отношении дезинформации выглядят пугающими.

В результате многие ученые обращаются с настоятельным призывом к действиям, призывая изучить природу механизмов распространения фейковых новостей и дезинформации, а также содействовать “междисциплинарным исследованиям, направленным на сокращение распространения фейковых новостей и устранение лежащих в их основе патологий, которые они выявили” (Lazer et al., 2018, с. 1096), с целью поиска контрмер и перестройки информационной экосистемы. Арал (2020) утверждает, что в настоящее время мы находимся на перепутье между перспективами и опасностями социальных сетей (с. 47), и призывает к более “строгому научному пониманию того, как они работают” (с. 36). Восуги и др. (2018) настаивают на необходимости проведения дополнительных исследований, посвященных поведенческим объяснениям и решениям (с. 1150). Некоторые ученые считают, что дезинформация становится “кризисной дисциплиной”, подобно климатологии, поскольку она напоминает о том, что здание горит; при этом люди не знают, как потушить этот пожар (Купфершмидт, 2022, с. 1336).

Как украинка, пережившая три революции с 1991 года и в конце концов бежавшая от войны в Украине в Швейцарию в феврале 2022 года вместе со своим тогдашним 4-летним сыном, я страдаю от российской пропаганды и информационной войны, которая ведётся на протяжении всех этих лет (но на самом деле — на протяжении 4 веков истории колонизации Украины в Восточной Европе), параллельно с полномасштабной войной, которая длится уже год. Сочетая свой интерес к информации, проявившийся ещё в детстве и приведший меня к работе в сфере коммуникаций, а позже — к изучению журналистики, и в конечном итоге к обучению работе с информационными структурами отдельных людей и групп в качестве фасилитатора, я считаю этот призыв к действию, обращённый к учёным междисциплинарных направлений, — более глубоко изучить фейковые новости и найти способы борьбы с ними — весьма убедительным и стимулирующим, чтобы посвятить этому свои исследования и внести свой скромный вклад в эту область. Изначально меня интересовало, как можно жить, руководить и сотрудничать с «другими» в чрезвычайно сложном информационном поле, переполненном фейковыми новостями, дезинформацией и пропагандой, в условиях растущего социального раскола и поляризации, и находить в этом смысл вместо того, чтобы вести войны.

На основе проведенного мной обзора литературы я выделил четыре ярко выраженных закономерности. Первый узор связано с тем, что общее отношение к ложной информации носит преимущественно негативный характер; она представляется как патология. Ложные новости и все их разновидности рассматриваются как болезнь, недомогание, патология, катастрофа, инфодемия и трагедия нашего времени (Арал, 2020; Ардеволь-Абреу и др., 2020; Фокс, 2020; Лейзер и др., 2018; Левандовски и др., 2017; Мазери и др., 2020). В результате практически все стратегии, направленные на борьбу с ложными новостями, нацелены на их выявление, пресечение и борьбу с ними, их остановку, контроль или исправление, поиск мер противодействия, а также на повышение устойчивости информационных систем к кампаниям дезинформации (Гринберг и др., 2019; Lazer и др., 2018; Maseri и др., 2020; Van Bavel и др., 2021). Существуют единичные исследования — в основном три — которые в определенный момент предлагают рассматривать и трактовать ложную информацию как нормальное человеческое поведение (Fox, 2020), а слухи — как способ, с помощью которого люди пытаются осмыслить происходящее в неоднозначных, неопределенных и запутанных ситуациях (Arif, 2020, с. 18), а не как порочную черту человеческого характера, с которой нужно бороться, от которой нужно избавляться или которую нужно искоренять.

Рассматривание “ложной информации” как патологии или болезни приводит к второй образец: большинство существующих стратегий борьбы с дезинформацией направлены на её пресечение. Непосредственная борьба с ложными новостями — важный шаг, однако ограничиваться только этим — значит ставить себе ограничения. В долгосрочной перспективе такой подход неэффективен и неустойчив, особенно когда речь идёт о взаимоотношениях и сотрудничестве между людьми.
Выяснение того, кто прав, а кто виноват, кто говорит правду, а кто лжет, может быть важным, но этого недостаточно для работы над проблемами в отношениях и их решения. Эми Минделл (2019) пишет: “Быть правым — удел только богов, это не более чем фиксированное состояние. В лучшем случае это суждение, но оно не может заменить живой, непрерывный процесс, происходящий между людьми” (с. 18). В моём случае мне было интересно сосредоточиться на аспектах взаимоотношений и сотрудничества в эпоху дезинформации, и я пока не видела исследований, посвящённых этой теме. Кроме того, в качестве одного из инструментов борьбы платформы проверки фактов не совсем работают, или, лучше сказать, — они работают до определённой степени, а затем могут даже привести к обратному результату. Например, из-за “эффекта иллюзорной правды” (Van Bavel et al., 2021, с. 96) и “эффекта повторения” (McIntyre, 2018, с. 44) повторение ложной информации, которая после проверки фактов была признана ложной или частично ложной, может парадоксальным образом усилить внимание к ней и веру в неё (Ardèvol-Abreu et al., 2020; Lewandowsky et al., 2017). Или, напротив, согласно “эффекту обратного действия” (McIntyre, 2018, с. 48) маркировка статей как ложных не меняет убеждений пользователей, которые соответствуют их политическим взглядам (Moravec и др., 2019) и ошибочным представлениям (Aslett и др., 2022). Более того, если собственные убеждения обозначаются как ошибочные, происходит отказ от доказательств и даже ’еще большее укрепление“ ошибочного убеждения (McIntyre, 2018, с. 48). Это указывает на то, что борьба с ложной информацией не всегда приносит результат.

Борьба с дезинформацией не является центральной темой моих исследований, и это не моя цель. Моя цель заключалась в том, чтобы проследить за дезинформацией как явлением, найти в ней смысл и альтернативные способы борьбы с ней — понять, как мы, люди, можем жить вместе и сотрудничать в чрезвычайно сложной информационной среде, вместо того чтобы вести войны.

Третья модель В существующих исследованиях отмечается, что система убеждений и предвзятые представления человека связаны с его социальным положением и играют важную роль в том, как информация воспринимается и оценивается: как правдивая или ложная. Ряд исследований показывает, что новости считаются правдивыми или ложными не обязательно из-за их абсолютной правдивости или ложности, а потому, что они соотносятся с системой убеждений человека (Bailey & Hsieh-Yee, 2019; Mookherjee, 2019; Moravec et al., 2019; Sanchez & Dunning, 2021). Санчес и Даннинг (2021) объясняют, что люди часто воспринимают как угрозу информацию, которая ставит под сомнение их убеждения и важные аспекты самоидентичности как отдельных личностей или групп. Они утверждают: “Противоречащие убеждения могут вызывать ощущение угрозы и диссонанс и, следовательно, должны быть списаны со счетов или отвергнуты” (Sanchez & Dunning, 2021, с. 1092) как ложные. Таким образом, информация может быть правдивой или ложной, исходя из фактов. Однако, кроме того, информация может быть правдивой или ложной, поскольку она соответствует (или не соответствует) мировоззрению и системе убеждений человека. Иными словами, оказывается, что речь идет скорее о поиске смысла, чем об определении правды или ложности, а роль социального положения и систем убеждений рассматривается в контексте того, как люди придают смысл. Джеймс Болдуин (1985) говорит о чем-то подобном, когда описывает “двойную ловушку” белых: «Белая Америка по-прежнему не в состоянии поверить, что жалобы чернокожей Америки реальны; они не могут в это поверить, потому что не способны принять то, что этот факт говорит о них самих и об их стране» (с. 536). В результате, чтобы обсуждение было эффективным, акцент смещается с определения истинности или ложности информации на выявление ценностей, убеждений, предрассудков, мировоззрений и нарративов, которые лежат за пределами самой информации, будь она истинной или ложной.

Вышеупомянутый вывод имеет решающее значение для моего исследования как с индивидуальной, так и с социальной точек зрения. Он свидетельствует о том, что помимо уровня фактов существует ещё один уровень субъективной информации, на котором истинность и ложность информации зависят от мнения, представлений или системы убеждений — как отдельного человека, так и группы людей. С этими системами убеждений сложно работать, поскольку изменить или обновить их практически невозможно (Rabb et al., 2022), так как они являются частью идентичности или идеологического мировоззрения, которое люди склонны рассматривать как нечто неизменное и фиксированное. Даже если для некоторых эти мнения кажутся ложными, они по-прежнему считаются “истинными” для тех, кто в них верит. Более того, эти “ложные” мнения определяют поступки людей, что может привести к насилию, войнам и другим крупномасштабным бедствиям. Например, есть люди, в том числе ученые, которые считают, что изменение климата — это миф. Вместо того чтобы бороться с этим с помощью фактов и доказывать, что чья-то субъективная «истина» ложна — что в лучшем случае невозможно, а в худшем — вредно для всех вовлечённых сторон, одним из путей человеческого вмешательства могло бы стать индивидуальное и публичное взаимодействие с различными нарративами, убеждениями и мировоззрениями, лежащими в основе ложной информации.

И, наконец, четвёртая модель Что я заметил в существующих исследованиях, так это то, что когда речь заходит о ложной информации, основная ставка делается на технологические решения, а не на человеческий фактор. Поскольку с развитием информационных технологий ложная информация набирает обороты (Aral, 2020; Fox, 2020), многие усилия логично направляются на использование новейших технологических разработок и поиск технических решений для решения проблемы ложной информации. Однако технологии — это лишь одна из составляющих уравнения. Масери и др. (2020) считают, что корни киберпропаганды и её последствий кроются в человеческом поведении и технологиях, поэтому они ищут социально-технические решения. Результаты их обзора показывают, что “92% исследований посвящены техническому подходу, 6% — социальным мерам, и лишь 2% — социотехническим подходам” (с. 92940). Несмотря на то что за последние два года было проведено больше исследований в области поведенческих наук с целью разработки мер, направленных на людей, мой обзор существующей литературы всё же показал, что в борьбе с ложной информацией больше внимания уделяется технологиям, чем поведению людей.

Повышенное внимание к технологическим решениям вполне понятно. Однако ложная информация является результатом не только технологий, но и поведения людей. Например, Туфекчи утверждает, что социальные связи способствуют поляризации и распространению дезинформации (Купфершмидт, 2022, с. 1335).

Кроме того, дезинформация рассматривается некоторыми как симптом “настоящей болезни” — поляризации, политической системы и общественного климата (Купфершмидт, 2022, с. 1336). В определенной степени легче возложить ответственность за дезинформацию на технологии, чем работать над собственными системами убеждений, предрассудками, предубеждениями и социальными разломами. Однако я считаю, что прорывы могут произойти именно в сфере человеческого вмешательства, причем технологии будут играть важную роль, но не обязательно главную. В конце концов, ненависть, раскол, поляризация и насилие порождаются не ложными новостями, а самими людьми, причем ложные новости, возможно, лишь отражают и усиливают человеческие и социальные процессы, с которыми нам предстоит справиться. Я заметил, что в существующих исследованиях существует пробел, касающийся расширения возможностей людей для выработки человеческих решений проблемы ложной информации и способов борьбы с ней.

Вопросы исследования

В своём исследовании я стремился устранить все четыре пробела, о которых я говорил выше: предложить иной взгляд на ложную информацию; разработать альтернативу стратегиям борьбы с ней; найти способы работы с лежащими в основе информационной структурой и нарративами (включая системы убеждений и мировоззрения) в публичном пространстве; а также дать людям возможность самостоятельно справляться с ложной информацией, разрабатывая человеческие решения в дополнение к технологическим и, возможно, в сочетании с ними. В своем исследовании я хотела рассмотреть ложную информацию как нечто значимое — особенно в ситуациях, когда подход, основанный на проверке фактов, не работал. Другими словами, я хотела понять, что ложная информация — это не просто зло нашего времени, и как анализ и понимание нарративов и различных уровней реальности могут потенциально превратить её в ценный ресурс для обучения, личностного роста, укрепления отношений и процессов построения сообществ. Мой исследовательский вопрос звучал так: Как раскрытие и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, могут повлиять на отношения с представителями различных и противоположных точек зрения? В своём исследовании я хотел предложить альтернативный, или, вернее сказать, дополнительный подход к борьбе с ложной информацией. Подобно слухам, я рассматриваю ложную информацию как часть маргинальной (непопулярной, табуированной, слишком личной или иной) информации, чтобы предоставить ей пространство и расшифровать её структуру, а тем самым — привнести больше свободного потока в коммуникацию в личной жизни и общественном пространстве, сделав ложную информацию менее устрашающей и подружившись с ней. Кроме того, я хотел показать, что мир не делится на чёрное и белое, истинное и ложное, а имеет более сложную структуру — которую нужно открывать, понимать и способствовать тому, чтобы находить творческие решения, позволяющие разным мировоззрениям сосуществовать вместе.

Вопреки основному выводу, сделанному в обзоре литературы, согласно которому ложная информация представляет опасность, поскольку способствует усилению политической поляризации, росту языка ненависти, цинизма и кибератак, а в результате приводит к уличным беспорядкам, насилию на улицах и войнам (Арал, 2020; Масери и др., 2020), я захотел выяснить, как работа с ложной информацией и её обработка могут потенциально привести к снижению уровня насилия и углублению взаимопонимания. Поскольку основные существующие стратегии борьбы с ложной информацией были направлены на её пресечение, я представила себе, что ложная информация ищет способы достучаться до нас, людей, и преследует нас: если не в сети, то на улицах; если не мирным путём, то в форме насилия — чтобы её заметили, признали, поняли, приняли во внимание и отреагировали на неё.

В ходе проведения своего исследования я также хотел уделить внимание вопросу о Что заставляет человека или группу людей принять на веру ложные убеждения, которые кажутся совершенно неправдоподобными? Это подвопрос к моей исследовательской задаче, приведенной выше, и я считаю его крайне важным, поскольку, по моему мнению, выявить и понять различные нарративы, лежащие в основе ложных утверждений, практически невозможно, если человек, группа людей, посредник или, по крайней мере, кто-то из группы или круга общения не проявит открытости для этого. Понимая, что у этого термина есть различные коннотации, под “другим” я подразумеваю человека или группу людей, которые придерживаются иных, противоположных, противоречивых и/или ложных утверждений.

В целом я не против борьбы с фейковыми новостями и считаю её важным этапом, особенно если она приносит результаты. Однако в конечном итоге она может оказаться неэффективной в сфере межличностных отношений и построения сообществ, ведь борьба подразумевает наличие счастливого финала с героем или победителем. Между тем, в отношениях нет победителей и проигравших: если один выигрывает, выигрывает и другой, а если один проигрывает, то в долгосрочной перспективе проигрывает и другой (Арнольд Минделл, 2019. с. 18). Однако для меня важно выяснить, как мы можем воспринимать относительно правдивые и ложные утверждения, несущие разную/противоположную информацию (или нарративы и системы убеждений) в мире, характеризующемся растущей поляризацией и усиливающейся изоляцией, и вместо того, чтобы отрицать другого или считать его ложным, неверным или чрезмерно упрощённым, — открыться ему, найти в нём смысл, учиться, находить общий язык и сотрудничать друг с другом.

В подтверждение и обоснование этого направления Дэб Рой (личное сообщение от 4 января 2021 г.) написал:,

Мне кажется, что слишком много внимания уделяется попыткам бороться с дезинформацией в конфронтационном ключе (что обречено на провал), вместо того чтобы разрабатывать способы понять, почему возникают определенные модели дезинформации, и создать основу для конструктивного диалога, который, возможно, лучше всего сосредоточить не на самой дезинформации, а на других областях, где можно наладить плодотворные связи.

В моём случае я хотел перенести акцент с поиска того, кто прав, а кто виноват, кто говорит правду, а кто лжёт, на выявление различных нарративов и систем убеждений, а также на содействие взаимодействию между ними. Целью не было соединение или интеграция различных систем убеждений, но была надежда, что эти различные системы убеждений смогут вступать в диалог и взаимодействовать друг с другом, что, возможно, позволит информационному потоку течь, а социальным процессам развиваться, а не застревать на месте.

В качестве примера моего подхода я хотел привести откровенную и вопиющую ложь, например, со стороны Российской Федерации и её президента, которые придумали историю Руси и вообразили, что Русь необходимо вновь объединить, подразумевая, что Украина не имеет права на существование, поскольку является частью Руси. В своей лекции Снайдер (2022) называет это “чудесным мышлением”, а Ослунд квалифицирует эту статью как “мастер-класс по дезинформации” (Дикинсон, 2021, абз. 6), поскольку “Русь” не имеет ничего общего с территорией современной России. Однако приведение контрфактов не изменило динамику, поскольку эта история по-прежнему лежит в основе и оправдывает жестокое крупномасштабное вторжение XXI века и убийство тысяч украинцев. Пытаясь выявить лежащие в основе такой ложности нарративы и системы убеждений, я нашла некоторые ответы в статье Риле (2021) и лекции Макфола (2022) в Стэнфорде. Риле (2021) утверждает, что Россия с помощью своих дезинформационных кампаний не способна разрушить демократическое общество, а общество может сделать это только само (с. 1057). Он утверждает, что Россия использует существующие расколы в обществе и прибегает к нарративам, которые либо находят отклик, либо согласуются с местными разъединяющими посланиями — на Украине, в ЕС, США и во всем мире. Это напоминает мне саму природу России, которая добывает природные ресурсы, находя трещины в земле. Таким образом, Россия использует существующие расколы, чтобы, по её мнению, потрясти или разрушить общество, поскольку в основе этого лежит система убеждений: «единодушие — это сила, а раскол — слабость» (с. 1060). Эта система убеждений противоречит другой демократической системе убеждений, которая считает разнообразие точек зрения силой. Риле (2021) пишет: «То, чего Путин не понимает и не может понять, — это то, что демократические общества построены на фундаменте различных мнений и что разнообразие взглядов, основанное на воле народа, является силой, в то время как навязывание единодушия — это слабость» (с. 1060). Макфол (2022) поддерживает это утверждение, отмечая, что одной из ключевых движущих сил войны в Украине являются события, происходящие внутри России и на её границах на протяжении последних 20 лет, и заявляя, что действия России обусловлены страхом перед распространением демократии, а не расширением НАТО. Таким образом, происходит столкновение различных мировоззрений и систем убеждений: одни утверждают, что единодушие — это сила, а раскол — слабость, а другие — что разнообразие — это сила, а единообразие мышления — слабость. На уровне нарративов и систем убеждений нет ни «истины», ни «ложности» — это разные мировоззрения, и у обоих есть право на существование. Подобно инь и янь, в демократическом обществе бывают моменты, когда единодушие имеет решающее значение, а в авторитарном обществе бывают моменты, когда существуют разные мнения — явно или скрытно. Следующим шагом могло бы стать содействие взаимодействию между этими двумя мировоззрениями с целью повышения осведомленности и, возможно, выработки творческих решений. Одна из моих гипотез заключалась в том, что понимание нарратива, лежащего в основе ложной информации, и его осмысление могут изменить отношение к ложной информации и к тому, кто её создал или распространил в конкретном контексте, при этом включая и интегрируя информацию или послание, скрывающееся за ложным утверждением.

Исходя из приведенного выше примера, одним из способов борьбы с фейковыми новостями является их противодействие и пресечение, что имеет решающее значение. Если это срабатывает и процесс идет вперед, то это лучший способ. В то же время, если факты уже не дают результата, могут существовать и другие способы. Еще один способ “борьбы” с ложной информацией, которая, например, призвана усугубить существующий раскол в обществе, заключается в том, чтобы коллективно, как группа или нация, работать над этим расколом и осмысливать взаимодействие между различными мнениями и мировоззрениями, тем самым устраняя почву для распространения дезинформационных кампаний и предотвращая их негативное воздействие. Напротив, общество, осознающее и принимающее своё разнообразие, может быть более устойчивым к ложной информации.

План исследования и подход

Основные исследовательские вопросы, которые я ставил в рамках данного исследования, заключались в следующем:

Как раскрытие и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, могут повлиять на отношения с представителями различных и противоположных точек зрения?
Что заставляет человека или группу людей принять на веру ложные убеждения, которые кажутся совершенно неправдоподобными?

Чтобы ответить на эти вопросы, я хотел провести три онлайн-фокус-группы в Zoom по темам, содержащим ложную информацию, ложные утверждения, ложь, односторонность или узколобость и, следовательно, ложные для одной из сторон, представители которой могли как присутствовать, так и не присутствовать физически во время обсуждений. Две дискуссии в фокус-группах проходили на групповом уровне с привлечением участников из глобального сообщества; третья группа же сосредоточилась на взаимоотношениях между двумя людьми, находящимися в центре внимания, с возможными комментариями и/или обсуждением со стороны наблюдателя (наблюдателей). Таким образом, моё исследование охватывало темы, связанные с ложностью как на групповом, так и на индивидуальном уровне взаимоотношений. В каждой из фокус-групп предлагался выбор из нескольких тем, связанных с ложными утверждениями, и каждая группа самостоятельно решала, над чем конкретно работать в данный момент. Готовясь к этому, я думала об одном примере и представила, что одной из тем фокус-группы могло бы стать утверждение о том, что “все украинцы — нацисты”, которое оправдывало войну, которую Россия вела на моей земле. Такое утверждение было для меня, как для украинки, тяжелым и ложным, но при этом оно было правдой для большинства россиян.

Определение понятия “ложного” может основываться как на фактической реальности, так и на субъективном восприятии, поэтому под ним может подразумеваться также мнение или убеждение, которое носит общий, негибкий, неизменный и жесткий характер, является преувеличенным, радикальным или неполным, когда факты и аргументы не всегда оказывают должного воздействия.

В качестве инструмента сбора данных я хотела использовать метод качественного исследования с помощью фокус-групп, который позволил бы собирать данные посредством группового взаимодействия, поскольку “он рассматривает взаимодействие в рамках групповой дискуссии как источник данных” (Морган, 1996, с. 130). Кроме того, этот метод признает активную роль исследователя в организации групповых дискуссий с целью сбора данных, что важно, поскольку я хотела не только организовывать, но и содействовать проведению дискуссий в фокус-группах. Это означало, что иногда я также мог высказать мнение или рассказать историю одной из сторон как человек, чтобы углубить обсуждение и раскрыть его суть, а моя личная история и культурный контекст, какими бы предвзятыми они ни были, могли способствовать процессу взаимодействия и формированию данных. В конце концов, как отмечает Шоу (2017), в ходе исследовательского процесса “участники начинают познавать и воспринимать нас как людей, находящихся с ними во взаимоотношениях” (с. 212).

Как исследователь я планировала играть активную роль в своём исследовании, используя свою субъективность и предубеждения как часть исследовательского процесса, рассматривая себя как часть поля исследования, при этом поле оказывало влияние на меня, а я, в свою очередь, влияла на него. Термин “поле” обозначает пространство и контекст, в которых происходит опыт (Clandinin & Huber, 2010). Кландинин (2013) рассматривает нарративное вступление как неотъемлемую часть исследовательского процесса, поскольку личные, социальные и политические контексты формируют наше понимание и являются важной составляющей итоговых исследовательских текстов (с. 55). Именно тогда исследователь демонстрирует целостность своего исследования, включая автобиографическую информацию, которая помещает его в контекст исследования (Shaw, 2017, с. 210). Поэтому я запланировала сделать краткую автобиографическую заметку в начале, а по мере проведения исследования и в своем окончательном тексте я «рассказала о себе» в контексте тем, участников и литературы. Для этого я вела исследовательский дневник и занималась самоанализом, сталкиваясь с ложными утверждениями и обнаруживая свои собственные реакции в контексте моей социально признанной идентичности украинской женщины, спасающейся от войны в Украине. Я использовала свой предварительный, хотя и неверный, анализ нарративов в качестве основы для подготовки к взаимодействию между отдельными людьми и группами; мой субъективный опыт стал частью этого процесса: я проводила интервенции и оценивала их, учитывая явную и неявную обратную связь от участников. Я считала свою индивидуальную работу неотъемлемой частью исследования и, возможно, ведущим процессом, помогающим мне ответить на свой подупрос о том, что позволяет человеку открыться для, казалось бы, невозможных ложных убеждений других.

В эпоху постправды я считаю, что без учета собственного «я» — каким бы субъективным и контекстуальным оно ни было, с учётом личной истории и опыта — мои исследования не будут полными и просто невозможны. Если я понимаю внутренние тенденции и силы, я могу лучше понимать и работать с внешними тенденциями и силами, поскольку я являюсь частью более широкого информационного поля. Фактически, я выдвигаю гипотезу, что некоторые полярности, которые кажутся несовместимыми во внешнем мире, можно обнаружить и проработать внутри себя — не для того, чтобы их примирить или интегрировать, а для того, чтобы вступить с ними во взаимодействие и таким образом найти пути, позволяющие разным мировоззрениям сосуществовать вместе — в одном человеке, сообществе, обществе и мире. Такая внутренняя работа может дать некоторые подсказки и озарения для внешней деятельности и моих экспериментальных исследований.

ГЛАВА II: ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ

В рамках обзора литературы я критически проанализировал существующие исследования в трёх областях: (а) общее отношение к фейковым новостям, а также то, как эта проблема определяется и освещается; (б) существующие стратегии и решения по борьбе с фейковой информацией; и (в) ключевые человеческие факторы, способствующие распространению фейковой информации. Кроме того, я искал примеры того, как работают с различными (и противоположными) историями и нарративами в публичном пространстве. Ниже я привожу некоторые выводы и пробелы, которые я обнаружил в каждой из этих областей.

Если говорить вкратце, то основные выводы и пробелы, которые я здесь привожу, заключаются в следующем:

(а) ложная информация в основном рассматривается как патология, в черно-белых тонах, в то время как нет исследований, в которых ложная информация рассматривалась бы как потенциально значимая и раскрывалась бы её сложность; (b) в результате большинство стратегий борьбы с ложными новостями направлены на их пресечение, тогда как я считаю, что борьба — это лишь одна из стратегий, которая оказывается весьма ограниченной, когда речь заходит о взаимоотношениях и сотрудничестве;
(c) помимо уровня фактов существует ещё один — субъективный уровень, где система убеждений человека является ключевым фактором в выявлении, создании и распространении ложной информации, так что информация может быть правдивой, если она соответствует системе убеждений человека, и ложной — если нет; ограничение данного вывода заключается в сфере его применимости: я не вижу никакого практического способа выявить основные системы убеждений в контексте ложных новостей; и (г) на данный момент большинство решений по борьбе с ложной информацией носят технологический характер, тогда как я хотел бы изучить, в какой степени вмешательство человека может стать основным фактором или неизбежной составляющей технологических решений.

О терминологии

Как отмечалось в главе I, единого определения понятий «ложные новости» или «ложная информация» не существует.

Большинство исследователей сходятся во мнении, что мисинформация — это ложная или вводящая в заблуждение информация, а дезинформация — это ложная информация, намеренно распространяемая с целью обмана людей (Lazer et al., 2018; Vosoughi et al., 2018). Кроме того, “фейковые новости” определяются как сфабрикованная информация (Lazer et al., 2018, с. 1096), особенно в политическом контексте, поскольку этот термин возник для описания “иностранного вмешательства в политику США через социальные сети” (Восуги и др., 2018, с. 1146).

Масери и др. (2020) подтверждают, что общепринятого определения манипуляции информацией не существует. В связи с этим они предлагают рассматривать пропаганду, дезинформацию, фейковые новости и слухи как синонимы (с. 92929). Действительно, существуют различные разновидности ложной информации, включая ложь, «промывание мозгов», обман, манипуляции и вымыслы, а также рекламу, связи с общественностью, информационные исследования, управление информацией и управление восприятием — и это лишь некоторые из них (Фокс, 2020, с. 174). Фокс (2020) пишет:

Использование термина “фейковые новости” подчеркивает одну из центральных дилемм для исследователя пропаганды: дилемму определения. Определить явление, которое по самой своей природе является изменчивым, динамичным и подвижным, всегда было непростой задачей. В научной литературе существует более ста различных определений пропаганды, каждое из которых слегка отличается от других, но относится к одному и тому же роду. Каждое из них постепенно и постепенно помогает нам лучше понять суть явления. Тот факт, что мы до сих пор не пришли к единому определению, возможно, свидетельствует о нежелании пропаганды поддаваться искусственному ограничению или о её способности к трансформации. В выводе опытного политолога Леонарда Дуба о том, что четкое определение пропаганды невозможно и нежелательно, есть много правды; к этому выводу он пришел в конце своей долгой карьеры, посвященной поиску этого неуловимого окончательного описания. (с. 174)

Вышеупомянутое замечание Фокса (2020) проливает свет на неуловимый характер ложной информации, которую можно рассматривать как новое и постоянно развивающееся явление, проявляющееся во множестве вариаций, каждый раз по-новому. Например, один из ключевых выводов в области фейковых новостей, представленный Восуги и др. (2018), указывает на то, что ложные новости распространяются быстрее, глубже, шире и обширнее (с. 1147), в значительной степени благодаря своей новизне и способности вызывать такие сильные эмоции, как страх, удивление и отвращение. Авторы также пришли к выводу, что решающим фактором распространения ложных новостей является человеческая природа, а не боты (с. 1150). В то же время Рутс (2019) утверждает, что существует немало парадоксов и противоречивых результатов по сравнению с другими исследованиями, предполагающими, что именно боты являются движущей силой распространения дезинформации (с. 348). Рутс (2019) пишет: “Ирония заключается в том, что область исследований дезинформации стала напоминать то самое, что она изучает. Что же является правдой?” (с. 348).

Приведенные выше противоречивые выводы указывают на то, что ложная информация не является однородной; она может быть различной. Мне кажется, что в вышеупомянутых исследованиях не хватает анализа характеристик и содержания ложных новостей, которые распространяются быстрее или медленнее — чтобы понять, почему это происходит — в конкретное время и в конкретном контексте. В данном случае речь идет не об обобщении, а о более точном определении того, какого рода ложная (или правдивая) информация это такая, чтобы можно было уловить суть сообщения и понять, почему оно становится “горячей” темой, которая быстро и широко распространяется, или почему оно не вызывает такого большого резонанса, раскрывая тем самым историю, стоящую за ним. Например, моя гипотеза заключается в том, что помимо новизны (Vosoughi et al., 2018, с. 1147), определённая ложная информация распространяется быстро — потому что затрагивает запретные или непопулярные темы либо скрытые аспекты общества, причём ложные новости дают шанс этим историям, которые, возможно, какое-то время были недостаточно освещены, — выйти на поверхность и потенциально вызвать раскол в обществе, чтобы последнее могло прикоснуться к этой проблеме и работать над ней. Как, например, в случае с анализом Джейн Аддамс истории о “ребёнке-дьяволе”, когда женщины рассматривают ложные новости как реальный канал для озвучивания своих историй, которые долгое время замалчивались (Addams, 1916, с. 395). Я пока не вижу ни одного исследования, посвящённого именно этому.

В некоторой степени отсутствие “четкого определения” (Fox, 2020, с. 174) ложной информации побуждает нас глубже вникнуть в сущность и дух, который оживляет ложные новости в конкретное время, в конкретном месте и в конкретном контексте, а не сосредотачиваться на внешней форме и вариациях её выражения. Это выходит за рамки личного суждения о том, что является правдой, а что ложью. Это побуждает заглянуть за ложь и фальшь и обнаружить системы убеждений и/или нарративы, стоящие за фальшью, чтобы понять и даже оценить её — найти способы взаимодействия с ней.

Для упрощения обзора литературы и проведения исследования я использовал термин “фальшивые новости” или “ложная информация”, подразумевая под ним все многообразие форм дезинформации, пропаганды, лжи и слухов — и это лишь некоторые из них. Моя задача заключалась не в том, чтобы отслеживать, что является правдой, а что ложью, а в том, чтобы понять это явление со сложной структурой, проявляющееся в самых разных формах и проявлениях, — с целью предложить способы, с помощью которых люди могли бы ориентироваться в этой чрезвычайно сложной информационной системе.

Общее отношение к фейковым новостям, а также то, как эта проблема воспринимается, определяется и освещается

В первом разделе моего обзора литературы я рассмотрел, как воспринимаются и изображаются фейковые новости, и пришел к основному выводу о том, что фейковые новости в основном представляются как сила, превосходящая человеческие возможности и представляющая угрозу для демократии, нашего здоровья, наших жизней и нашей планеты. Ложные новости также в основном рассматриваются как патология. Такая точка зрения важна, поскольку она служит мощным сигналом к действию. Однако такая точка зрения является односторонней и ограниченной. Поскольку она представляет фейковые новости как абсолютное зло, к которому нам, людям, практически невозможно приблизиться и с которым невозможно справиться, она порождает осуждающее отношение. Она порождает желание бороться с этим явлением и исправить его, прежде чем попытаться понять его с открытым умом и наладить с ним дружеские отношения, сделав его более доступным и поддающимся решению.

В большинстве исследований фейковые новости представляются как серьезная угроза для демократии, общественного здравоохранения, бизнеса, политики, геополитики и всего человечества, масштабы которой растут в связи с развитием социальных технологий. Считается, что фейковые новости способствуют “разжиганию ненависти, расизму и деградации публичного дискурса” и оказывают “разрушительное воздействие на наши демократии и выборы” (Aral, 2020, с. 45; Ardèvol-Abreu и др., 2020; Fox, 2020; Lazer и др., 2018; Lewandowsky и др., 2017; Vosoughi и др., 2018). Яркими примерами являются оккупация Крыма в 2014 году, выборы в США в 2016 году и “Брексит” в 2020 году. Кроме того, последние данные свидетельствуют о том, что перспективы на будущее оцениваются как мрачные (Meyer, 2018, абз. 1). Арал (2020) пишет: «Мы стали свидетелями взрывного роста фейковых новостей, языка ненависти, разрушающих рынок ложных твитов, геноцидального насилия в отношении меньшинств, вспышек возобновившихся заболеваний, иностранного вмешательства в демократические выборы и драматических нарушений конфиденциальности» (с. 35). Согласно данным Проекта по исследованию вычислительной пропаганды, за последние два года наблюдается рост пропаганды (на 150%), усиление политической поляризации и, как следствие, — рост языка ненависти, цинизма, кибератак, уличных беспорядков, угроз, экстремизма, случаев насилия на улицах и войн (Maseri et al., 2020, с. 92–930).

Хотя я согласился с тем, что проблема фейковых новостей носит неотложный характер и должна стать одним из главных научных приоритетов наряду с изменением климата (Kupferschmidt, 2022, с. 1334), я заметил, что существует разрыв в том, как эта проблема воспринимается, формулируется и представляется. А именно: фейковые новости рассматриваются как растущее чудовище, и на них, а также на современные технологии проецируются человеческие проблемы (и ответственность), которые существуют в нашем обществе с незапамятных времён. В конце концов, рост ненависти, поляризация, социальное раскол и насилие на улицах — все это порождается людьми. Кроме того, я не нашел ни одного исследования, в котором бы изучалось, способствовала ли социальная динамика последних нескольких десятилетий созданию почвы для появления фейковых новостей или же именно фейковые новости повлияли на социальную динамику. Лазер и др. (2018) утверждают, что тенденции последних 40 лет создают условия, при которых фейковые новости могут привлекать массовую аудиторию (с. 1095). К этим тенденциям относятся: сокращение межгруппового политического взаимодействия, однородность социальных сетей и рост неприязни к “другим”, снижение терпимости к альтернативным взглядам, усиление поляризации, повышенная склонность принимать идеологически совместимые новости и растущая закрытость к новой информации (Lazer et al., 2018, с. 1095). Туфекчи отмечает: “Социальные связи носят характер ”своих“ и „чужих“, что способствует поляризации и племенному мышлению, а также преувеличениям и дезинформации» (цит. по Купфершмидт, 2022, с. 1335). Другими словами, Лазер и др. и Туфекчи утверждают, что дезинформация является продуктом человеческих процессов. Другие исследования косвенно указывают на то, что ложные новости влияют на социальные процессы и коллективное поведение людей. Хотя и то, и другое может быть правдой — ведь к настоящему моменту это могло превратиться в своего рода алхимический процесс, — я пришёл к выводу, что ложные новости можно рассматривать не только как зло само по себе, радикально изменившее общество к худшему, но и как катализатор существующих социальных процессов — чтобы вывести их на поверхность, усилив их, с тем чтобы мы могли работать над этим вместе как глобальное сообщество.

В подтверждение вышеизложенной точки зрения Риле (2021) отмечает, что Россия и её дезинформационные кампании “не способны разрушить демократическое общество; это может сделать только само общество” (с. 1057). Такое утверждение указывает на то, что фейковые новости не являются абсолютным злом, столь всемогущим, как их иногда изображают. Для меня также стало источником вдохновения услышать, что дезинформация не может разрушить демократическое общество, поскольку это возвращает людям надежду, ответственность и способность влиять на происходящие социальные процессы; это подчеркивает способность человека найти выход из сложившейся ситуации. Можно утверждать, что российская кампания дезинформации оказала влияние на выборы 2016 года

Президентские выборы в США и ложь, распространявшаяся на канале Fox News о победе Трампа на выборах 2020 года, сыграли свою роль в восстании 6 января 2021 года в Капитолии США. Тем не менее, в данном случае аргумент Риле справедлив, поскольку именно не ложные новости раскалывают американское общество — раскол уже существовал, и Россия, а также некоторые другие субъекты, хотели использовать его в своих интересах для продвижения определённой повестки дня. Но эта попытка провалилась, в первую очередь потому, что американское общество, каким бы расколотым оно ни было, достаточно сплочено, чтобы противостоять влиянию ложной информации.

При анализе существующей литературы я по-прежнему искал в ней столько надежды, но вместо этого почувствовал тяжесть от сложившейся ситуации и наметившихся перспектив. В конце концов, дезинформация — это довольно сложная проблема, и для нас, людей, не существует единого решения, которое мы могли бы принять. Существовала разница между отношением, продиктованным беспокойством, страхом и тревогой по поводу растущей опасности фейковых новостей — которое порой может оказывать парализующее воздействие — и отношением, продиктованным надеждой, которое я редко встречал в существующих исследованиях. Разница, возможно, и незначительна, но она может повлиять на всю атмосферу исследования и его результаты: от отчаяния и попыток спасти человечество от ложных новостей до интереса и любопытства, направленных на понимание и решение сложной проблемы, не имеющей простого решения. Я стремился подойти к своему исследованию именно с таким настроем, намереваясь ответить на вопросы о том, что в происходящем представляется правильным и что мы можем с этим сделать.

Помимо вышесказанного, в большинстве исследований фейковые новости рассматриваются как патология (Fox, 2020; Lazer и др., 2018), расстройство, “постправдивый кризис” (Lewandowsky и др., 2017, с. 363), “трагедию” (Rini, 2017, с. 44), инфодемией, причём те, кто их создаёт или распространяет — намеренно или нет, — демонстрируют “демократически дисфункциональное поведение” (Ardèvol-Abreu et al., 2020, с. 9). Практически все исследования начинаются с поразительных фактов о том, как ложные новости негативно влияют на мышление людей и приводят к самым худшим последствиям: от “потенциально разрушительных последствий в сфере государственного управления или общественного здравоохранения” (Ардеволь-Абреу и др., 2020, с. 2) до перестройки нашей жизни и организаций, политики и геополитики, что в конечном итоге подрывает нашу демократию (Арал, 2020).

Таким образом, в большинстве случаев фейковые новости рассматриваются как отклонение от нормы, как болезнь, которую нужно вылечить или преодолеть. На мой взгляд, такое отношение носит ограниченный характер. По аналогии с аллопатической медициной и вирусами такая точка зрения естественным образом порождает стратегии борьбы. Кроме того, оно формирует осуждающий взгляд и, таким образом, смещает акцент с понимания явления или “болезни” на его устранение. Таким образом, представление о том, что фейковые новости являются патологией, является односторонним. Среди множества исследований я обнаружил лишь двух ученых, которые рассматривали распространение дезинформации — как преднамеренное, так и непреднамеренное — как нормальное человеческое поведение. Фокс (2020) отмечает, что “существует мнение, что все мы этим занимаемся — и все мы делаем это по какой-то причине” (с. 183), а Ариф (2020) поддерживает эту точку зрения, рассматривая слухи как способ, с помощью которого люди пытаются осмыслить происходящее в неоднозначных, неопределённых и запутанных ситуациях (с. 18), а не как порочную черту человеческой натуры, с которой нужно бороться или которую нужно искоренять.

Существующие стратегии и решения по борьбе с ложной информацией

Изучая существующие стратегии борьбы с фейковыми новостями, я понял, что большинство из них нацелены именно на борьбу с ними. Это вытекает из первого раздела обзора литературы: стремление бороться со злом и патологией — естественное человеческое поведение. Хотя я и признаю важность борьбы как отдельного этапа, в долгосрочной перспективе такие стратегии оказались неэффективными, особенно в контексте взаимоотношений и сотрудничества. Арнольд Минделл (2017) отмечает, что борьба является важным этапом, однако невозможно построить устойчивые отношения и творческое сообщество, оставаясь на этом этапе (с. 7). Кроме того, большие надежды возлагаются на технологические решения по борьбе с созданием и распространением ложной информации, а не на человеческие решения. Понятно, что технологии играют важную роль в решении этой проблемы. Однако необходимо провести дополнительные исследования в области человеческих вмешательств для решения этой проблемы.

В связи с тем, что в первом разделе обзора литературы ложная информация рассматривается как патология, большинство существующих стратегий борьбы с фейковыми новостями направлены на их выявление и пресечение. Например, предпринимаются попытки бороться с пропагандой и пресекать фейковые новости, исправлять и контролировать их (Maseri et al., 2020), поискат контрмеры, разработают государственное регулирование (даже с риском потенциальной цензуры), введут правила для платформ и предпримут усилия по саморегулированию, такие как предоставление исправляющей информации и содействие равновесию мнений в социальных сетях — с целью “повышения устойчивости информационных систем к кампаниям дезинформации” (Гринберг и др., 2019, с. 377). Другие стратегии борьбы включают способы расширения возможностей отдельных лиц с помощью платформ проверки фактов (которые, как доказано, не являются полностью эффективными) — для оценки фейковых новостей, повышения уровня личной ответственности за то, как человек использует социальные сети, повышения медиаграмотности и предотвращения подверженности людей фейковым новостям (Lazer et al., 2018; Ван Бавель и др., 2021), и это лишь некоторые из них.

Все вышеперечисленные стратегии борьбы необходимы, поскольку борьба является важным этапом. Она нужна, так как позволяет решать стоящую перед нами проблему и дает людям возможность почувствовать в себе силу противостоять ложным новостям и справляться с ними, вместо того чтобы позволить им одолеть нас и в конечном итоге нанести нам поражение. Однако стратегии борьбы эффективны лишь до определённой степени, а затем сталкиваются со своими ограничениями, особенно в том, что касается взаимоотношений и сотрудничества. Идея борьбы основана на логике “победа-поражение”. В то же время в отношениях нет ни победителей, ни проигравших, потому что в долгосрочной перспективе, если один выигрывает, выигрывает и другой; а если один проигрывает, проигрывает и другой, даже если на первый взгляд может показаться, что есть краткосрочная победа. Это объясняется силой взаимосвязанности (Арнольд Минделл, 2019, с. 18). Говоря о победе и поражении в отношениях, Арнольд Минделл (2019) пишет:

Убеждение в том, что вы неправы или правы, не имеет никакого отношения к отношениям, потому что вы можете быть абсолютно правы, можете доказать свою правоту в высшем суде страны, можете показать присяжным, что вы умнее, разумнее и сознательнее своего партнера, и тем не менее у вас всё равно не будет никаких отношений с ним или они будут минимальными. Быть правым — удел только богов, это не более чем застывшее состояние. В лучшем случае это суждение, но оно не может заменить живой, непрерывный процесс, происходящий между людьми. (с. 18)

Поэтому, поскольку большинство существующих стратегий было сосредоточено на борьбе с фейковыми новостями, их исправлении, контроле и пресечении, я не встречал исследований, направленных на то, чтобы «подружиться» с ложной информацией и подойти к ней с открытостью и любопытством, стараясь рассматривать её не только как угрозу и опасность, но и как потенциально значимую, содержащую «подарки» для отдельного человека, группы людей или нашего общества в целом. В конце концов, исследование этой темы с позиции борьбы с ней не позволяет раскрыть её секреты.

Помимо общего акцента на борьбу, многие существующие стратегии основаны на технологических решениях. Это понятно, поскольку распространение ложной информации набрало обороты с развитием информационных технологий (Арал, 2020; Фокс, 2020). Таким образом, технологии играют важную роль и могут стать частью решения. Однако технологии — это лишь одна из составляющих уравнения. Мазери и др. (2020) считают, что в основе киберпропаганды и её последствий лежат как человеческое поведение, так и технологии, поэтому они ищут социально-технические решения. Результаты их обзора показывают, что “92% исследований посвящены техническому подходу, 6% — социальным мерам, и лишь 2% — социотехническим подходам” (с. 92940). Несмотря на то что за последние два года было проведено больше исследований в области поведенческих наук с целью разработки мер, направленных на человеческий фактор, мой обзор существующей литературы по-прежнему показывает, что в борьбе с ложной информацией больше внимания и надежд возлагается на технологии, чем на человеческое поведение.

В то же время техническая сторона вопроса переоценивается, а человеческая — недооценивается. Возможно, проще возложить ответственность людей на технологии, но это лишает людей возможности решать эту проблему самостоятельно, исходя из предположения, что технологии станут панацеей для решения серьезных проблем, что на самом деле не соответствует действительности. Одни только технологии не способны решить проблему распространения ложной информации. Например, Восуги и др. (2018) приходят к выводу, что основной причиной распространения ложных новостей являются не боты, а человеческая природа (с. 1150). В подтверждение этого утверждения Ван Бавель и др. (2021) представляют модель, согласно которой каждый человек, распространяющий дезинформацию, способствует увеличению масштабов её распространения, что, в свою очередь, является основным фактором, влияющим на её распространение, независимо от того, верит в неё человек или нет (с. 85). Кроме того, исследование Вестни (2020) доказывает, что не следует недооценивать влияние каждого отдельного пользователя в социальных сетях.
На процесс принятия решений в социальных сетях влияют два ключевых фактора: (а) доверие к людям, которые делятся информацией, и (б) достоверность этой информации (с. 60). Другими словами, в этом уравнении есть два элемента: люди и контент/технологии, которые влияют на поведение людей и их решения о дальнейшем распространении фейковых новостей. Рини (2017) поддерживает эту точку зрения, отмечая, что “люди верят фейковым новостям, потому что получают их через обмен информацией в социальных сетях, что является своеобразным видом свидетельства” (с. 43). В рамках моей исследовательской темы человеческая сторона вопроса была не менее важна, а может быть, и более важна, чем техническая сторона.

Например, Ардеволь-Абреу и др. (2020) пролили свет на то, как такие меры по проверке фактов, как маркировка фальшивого контента или другие “внешние сигналы” и “стратегии разоблачения” (с. 3), играют решающую роль, но недостаточны для борьбы с дезинформацией. Авторы приводят четыре причины, выявленные в других исследованиях, объясняющие, почему эти меры не всегда дают результат. Во-первых, исправления могут уменьшить, но не устранить влияние ложных новостей. Во-вторых, некоторый непроверенный контент может восприниматься как правдивый.
В-третьих, как ни парадоксально, повторение ложной информации или распространенного мифа после проверки фактов может привести к обратному результату и привлечь к ней еще больше внимания. Наконец, авторы ссылаются на одно исследование Чадвика и др. (2018), которое показывает, что пользователи склонны делиться “преувеличенным” контентом (17,11 TP3T) и “выдуманными” новостями (8,91 TP3T), что является довольно значительным показателем (Ardèvol-Abreu и др., 2020, с. 2). Ардеволь-Абреу и др. (2020) приходят к выводу, что “это практически неизученная проблема” (с. 9), и существуют как преднамеренные, так и непреднамеренные формы распространения ложных новостей, которые невозможно решить с помощью одних только технологий. Левандовски и др. (2017) подтверждают вышесказанное, отмечая, что исправление ложных утверждений бросает вызов мировоззрению людей. В результате вера в ложную информацию “может, как ни парадоксально, усилиться” (с. 355). Моравец и др. (2019) обнаружили, что маркировка статей как ложных вызывает у читателей более активную когнитивную деятельность; тем не менее это не меняет убеждений пользователей, которые соответствуют их политическим взглядам (с. 1343). Ван Бавель и др. (2021) объясняют, что технические решения по проверке фактов не работают, опираясь на ’эффект иллюзорной истины“ из когнитивной науки, когда утверждения, которые видят многократно, с большей вероятностью воспринимаются как правдивые, независимо от того, являются ли они правдивыми или ложными (с. 96).

Технологии — не панацея. В предисловии к книге Бома (2004) “О диалоге” Питер Сендж пишет: «Современный мир полон всё более поразительных технологических достижений и растущей неспособности жить вместе» (абзац 15). В предисловии к Сидя у костра, Арнольд Минделл (2014) пишет: “За самыми сложными проблемами мира стоят люди — группы людей, которые не могут найти общий язык” (с. 1). Действительно, технологии призваны помогать нам, людям, и указывать направление, на которое следует сосредоточить наше внимание и будущие усилия. Однако основная работа по налаживанию человеческих отношений должна выполняться людьми и осуществляться между людьми. Таким образом, учёные из Массачусетского технологического института (MIT), применяющие алгоритмы машинного обучения для изучения природы фейковых новостей, приходят к выводу, что поведение людей влияет на динамику распространения как ложных, так и правдивых новостей, и призывают в будущем проводить более систематические анализы, включая поведенческие вмешательства, чтобы понять, как бороться с дезинформацией и фейковыми новостями в наше время.

Кроме того, в частности, Гебру, ведущий исследователь в области этики искусственного интеллекта, отмечает, что технологии могут отражать человеческие предубеждения. В качестве примера она приводит то, что разработанная в Google система распознавания лиц менее точна при идентификации женщин и людей с темным цветом кожи, “а это означает, что её использование может привести к дискриминации в их отношении” (Хао, 2020, абз. 2). Таким образом, как оказывается, технологические решения могут нести в себе те же человеческие предубеждения. В конечном итоге вопрос сводится к тому, насколько хорошо мы, люди, умеем справляться с собственными предубеждениями и как мы можем понять своё поведение и измениться.

Однако работа над техническими решениями может оказаться проще, чем работа над собственными предубеждениями. Поэтому я подозреваю, что одной из причин, по которой столь значительная доля (92%) внимания уделяется поиску технических решений (Maseri et al., 2020), является человеческая склонность избегать сосредоточения внимания на себе и отношениях с другими. В конце концов, работа над собственными системами убеждений, привычками, предубеждениями, групповым мышлением, проблемами в отношениях и конфликтами, а также взаимодействие с другими людьми — это одна из самых сложных задач. Проще было бы делегировать эту задачу технологиям. Фокс (2020) отмечает: “Осознать свои собственные предубеждения, а затем ограничить их влияние, на удивление сложно, особенно если эти предубеждения глубоко укоренились или каким-то образом являются основополагающими для нашей идентичности” (с. 180). Подводя итог, я пришел к выводу, что наряду с техническими усилиями большой потенциал таится в исследовании мер человеческого вмешательства, направленных на борьбу с созданием и распространением фейковых новостей.

Основные человеческие факторы, способствующие распространению ложной информации

Стремясь найти гуманные решения проблемы фейковых новостей, я исследовал человеческие факторы — как индивидуальные психологические, так и социальные коллективные — которые способствуют распространению ложной информации. Было удивительно осознать, что система убеждений человека (набор принципов, помогающих ему воспринимать мир, себя, других и интерпретировать повседневную реальность) играет огромную, если не решающую, роль в распознавании фейковых новостей и принятии решения о том, распространять их или нет. Однако мне не удалось найти исследований, посвященных именно этой теме и содержащих конкретные примеры того, как выявлять системы убеждений при распространении ложной информации и как с ними работать. Возможно, это направление заслуживает дальнейшего изучения. Я также перечислил некоторые индивидуальные психологические факторы и коллективное социальное поведение, связанные с распространением фейковых новостей. Это проливает свет на то, что, несмотря на то, что технологии играют ключевую роль в обострении проблемы ложной информации, необходимо изучать и учитывать психологию человека и социологию, а также интегрировать их в стратегии и решения.

Оставив пока в стороне технологический аспект и следуя указанию Восуги и др. (2018) о том, что на распространение ложной информации влияет не работа ботов, а поведение людей (с. 1150), я исследовал ключевые человеческие факторы, способствующие распространению ложной информации. Некоторые из этих факторов, которые я перечислю ниже, обусловлены индивидуальной психологией и коллективной социальной динамикой. Я обнаружил, что системы убеждений отдельных людей или групп играют важную роль в том, как информация воспринимается и распространяется. Однако я не нашла исследований, посвящённых лежащим в основе системам убеждений, ценностям и предубеждениям, которые проявлялись в форме ’правдивых“ и ”ложных“ новостей; также я не нашла исследований, которые бы позволяли различным системам убеждений вступать во взаимодействие, способствуя таким образом установлению отношений и сотрудничеству между различными мировоззрениями, особенно в публичной сфере.

Ряд исследований показывает, что новости считаются правдивыми или ложными не обязательно из-за их абсолютной правдивости или ложности, а потому, что они соотносятся с системой убеждений человека. Мукхерджи (2019) приходит к эмпирическому выводу, что конгруэнтные слухи, согласующиеся с личными предрасположенностями, вызывают положительные эмоции. Напротив, несоответствующие слухи, которые не согласуются с личными установками, вызывают негативные эмоции (с. 86). Кроме того, соответствующие слухи (с. 19) (положительные новости о симпатичном объекте или отрицательная информация о несимпатичном объекте (с. 87)) вызывают больше доверия, чем несоответствующие слухи (с. 19) (отрицательные новости о симпатичном объекте и положительные новости о несимпатичном объекте) (с. 87).

Другими словами, люди “будут больше доверять конгруэнтным слухам (то есть слухам, соответствующим существующим настроениям или предвзятым взглядам в отношении того или иного субъекта), чем инконгруэнтной информации” (Мукхерджи, 2019, с. 46), рассматривая инконгруэнтную информацию как угрозу идентичности отдельного человека или группы. Бейли и Хси-И (2019) цитируют Роуз-Уайлс (2018), которая говорит:

Жизнь в эпоху “постправды” означает, что информация, которая затрагивает эмоции читателя или соответствует его предвзятым представлениям, как правило, принимается без сомнений, в то время как информация, которая этого не делает, аналогичным образом отвергается без сомнений — что укрепляет предвзятые представления и приводит к формированию «эхо-камер». (с. 11)

Макинтайр (2018) приводит пример того, как отрицатели изменения климата не верят в факты, а вместо этого отбирают и принимают только те факты, которые оправдывают их идеологию. Он пишет:

[Изменение климата] Скептики и другие идеологи, как правило, проявляют непомерно высокую степень скептицизма по отношению к фактам, в которые они не хотят верить, и в то же время полную доверчивость к любым фактам, которые соответствуют их повестке дня. Главным критерием является то, что подтверждает их прежние убеждения. (с. 11)

Наблюдается международная тенденция подстраивать реальность под собственное мнение, а не наоборот, и использовать интерпретацию фактов для их фальсификации (McIntyre, 2018). Кроме того, Моравец и др. (2019) провели поведенческие эксперименты, чтобы понять, могут ли пользователи социальных сетей распознавать фейковые новости (и почему оценка достоверности информации затруднительна), а также как маркировка фейковых новостей влияет на когнитивные процессы и суждения человека. В результате авторы пришли к выводу, что пометка статей как фейковых вызывает у читателей более активную когнитивную деятельность. Тем не менее это не меняет убеждений пользователей, которые соответствуют их политическим взглядам. Исследователи пишут: ’Заголовки, которые ставят под сомнение их мнения, получают мало когнитивного внимания (то есть их игнорируют), и пользователи менее склонны им верить“ (Moravec et al., 2019, с. 1343). В подтверждение вышесказанного Санчес и Даннинг (2021) пишут:,

Люди часто определяют себя через группы, к которым они принадлежат, и через убеждения, которые им наиболее дороги. Информация, ставящая под сомнение эти аспекты личности, часто воспринимается ими как угроза. Таким образом, положительные убеждения о группах, которые соответствуют нашему «я», и отрицательные — о группах, которым мы противостоим, могут укреплять определяющие аспекты личности и, следовательно, получают одобрение и поддержку. Аналогичным образом, противоположные убеждения могут вызывать ощущение угрозы и диссонанса и, следовательно, должны быть сброшены со счетов или отвергнуты. (с. 1092)

Таким образом, истинность или ложность информации зависит от социального положения и точки зрения человека и связана с его властью. С другой стороны, информация может казаться правдивой из-за мотивированного мышления, когда то, что люди надеются, что является правдой, “может окрашивать наше восприятие того, что на самом деле является правдой” (McIntyre, 2018, с. 45). Или же информация может внезапно стать ложной из-за “эффекта обратного действия”, когда одна сторона отвергает доказательства противоположной стороны и “удваивает ставку” или усиливает собственное ошибочное убеждение (McIntyre, 2018, с. 48). Я не встречал, чтобы это было так четко сформулировано или чтобы на этой основе проводились исследования, но я заметил, что приведенные выше выводы сместили акцент с определения истинной или ложной информации на выявление ценностей, убеждений, предрассудков, мировоззрений и нарративов, лежащих за пределами самой информации (истинной или ложной). Я заметил, что упускалась дополнительная перспектива — от поиска того, что является истинным или ложным, к более глубокому изучению систем убеждений и нарративов, лежащих в основе истинной или ложной информации.

Одна из причин, по которой я не нашел исследований, посвящённых работе с базовыми системами убеждений, заключалась в том, что это сложная задача. В конце концов, изменить ложный текст проще, чем изменить собственное мировоззрение. Убеждения становятся частью личной истории и идентичности человека, а любая альтернативная информация воспринимается как угроза, независимо от того, насколько она верна. Кландинин и Хубер (2010) определяют идентичность как композицию, похожую на рассказ, — историю, по которой человек живет (с. 161). Рабб и др. (2022) утверждают, что, согласно социальной теории, люди не меняют свои системы убеждений с течением времени, и поэтому существует защитный механизм в отношении “убеждений, связанных с идентичностью” (с. 22), с которыми люди не согласны. В подтверждение вышесказанного Левандовский и др. (2017) отмечают: “Очевидной отличительной чертой мира постправды является то, что он дает людям возможность выбирать свою реальность, в которой существующие убеждения и предрассудки превалируют над фактами и объективными доказательствами” (с. 361). Кроме того, самоподдерживающиеся тенденции позволяют людям верить в то, во что они хотят верить, при этом противоположные доказательства не находят отклика и, как ни парадоксально, обращаются в укрепление существующих убеждений (с. 361). Макинтайр (2018) называет это «уклоном подтверждения» — механизмом интерпретации информации таким образом, чтобы она соответствовала уже существующим убеждениям. Санчес и Даннинг (2021) приводят аналогичное объяснение, заявляя:

Люди часто определяют себя через группы, к которым они принадлежат, и через убеждения, которые им наиболее дороги. Информация, ставящая под сомнение эти аспекты личности, часто воспринимается ими как угроза. Таким образом, положительные убеждения о группах, которые соответствуют нашему «я», и отрицательные — о группах, которым мы противостоим, могут укреплять определяющие аспекты личности и, следовательно, получают одобрение и поддержку. Аналогичным образом, противоположные убеждения могут вызывать ощущение угрозы и диссонанса и, следовательно, должны быть сброшены со счетов или отвергнуты. (с. 1092)

Помимо индивидуальных психологических факторов, существует и социальный аспект убеждений, или социальное подражание. Макинтайр (2018) отмечает, что даже самые невероятные ошибки могут казаться оправданными, если другие разделяют то же ошибочное убеждение. Он пишет: “‘Иррациональные’ тенденции, как правило, усиливаются, когда мы окружены людьми, которые верят в то же, во что верим мы” (с. 38). Подводя итог, автор предлагает мудро выбирать, во что мы будем верить (с. 152). Действительно, за ложными новостями стоит система убеждений, с которой необходимо бороться, если мы хотим противостоять дезинформации.

Вышеупомянутые выводы имели решающее значение для моего исследования как с индивидуальной, так и с социальной точек зрения. Они показали, что не существует абсолютной истины или ложности. Однако существовали представления, мнения и нарративы, основанные на глубоко укоренившихся системах убеждений отдельного человека или группы, которые было практически невозможно изменить или обновить, поскольку они являлись частью идентичности или идеологического мировоззрения, которое люди, как правило, воспринимали как нечто неизменное и фиксированное. Даже если эти мнения ложны, они по-прежнему считаются “истинными” теми, кто в них верит. Поэтому вместо того чтобы бороться с этим или доказывать, что чья-то субъективная “истина” ложна, одним из возможных направлений человеческого вмешательства может стать работа с различными ценностями, убеждениями, предубеждениями и страхами, лежащими в основе “ложных новостей” как на индивидуальном, так и на общественном уровне. Для этого можно развивать навыки индивидуальной гибкости и способность вжиться в мировоззрение другого человека и понять его. Важно, как утверждает Бенхабиб (1997):

Способность отдельных людей и групп учитывать точку зрения других, менять перспективу и смотреть на мир с их позиции — это важнейшее качество нравственного и эстетического воображения в гражданском обществе. (с. 19)

В рамках своего исследования я также хотел рассмотреть, что именно позволяло отдельным людям и группам людей, придерживающимся разных систем убеждений, работать вместе и взаимодействовать друг с другом.

Помимо вышесказанного, как оказывается, эмоции играют огромную роль в распространении ложной информации. Ложные новости распространяются быстрее отчасти благодаря тому, что являются информацией с высокой эмоциональной нагрузкой (Vosoughi et al., 2018). Санчес и Даннинг (2021) утверждают, что эмоциональная вовлеченность в политические взгляды позволяет предсказать, кто будет поддерживать ложные убеждения, руководствуясь партийными пристрастиями. Авторы заявляют, что “те, кто эмоционально вовлечен, с наибольшей вероятностью могут оказаться уязвимыми перед политическими заблуждениями” (с. 1092). Они также отмечают: “Эмоциональная вовлеченность может вытеснить роль интеллекта, когда уровень эмоциональной вовлеченности высок” (с. 1092). Другими словами, если дезинформация соответствует политическим мировоззрениям человека, она получает большее распространение, в то время как любая информация, какой бы правдивой она ни была, отвергается, если она представляет противоположные взгляды. Авторы вводят термин “аффективная пристрастность” (Sanchez & Dunning, 2021, с. 1091), который, по их утверждению, является важным аспектом современного политического ландшафта.

Ван Бавель и др. (2021) подтверждают вышеизложенные утверждения, отмечая: “Мораль и эмоции указывают на то, что новости с более высокой эмоциональной насыщенностью и степенью неожиданности повышают вероятность их распространения” (с. 97). Уилк (2021) исследует, как эмоции влияют на восприятие достоверности информации. Она приходит к выводу, что эмоциональная интенсивность повышает правдоподобность и уверенность в прочитанной информации. Она отмечает, что убедительная информация часто вызывает эмоциональный интерес, поэтому “высокий уровень эмоционального переживания повышает восприимчивость к фейковым новостям” (с. 18). Другими словами, эмоциональное возбуждение, вызванное новостью, усиливает восприятие правдивости утверждения, даже если оно ложное или вводящее в заблуждение. Эксперименты автора доказывают, что “ложные новости оценивались как более правдивые, чем правдивые новости, если содержали эмоционально насыщенную информацию” (Уилк, 2021, с. 27). Это помогает понять, как формируется суждение людей о качестве информации, с которой они сталкиваются, и как уровень уверенности возрастает под влиянием сильных эмоций (с. 35).

Сивек (2018) исследует эмоциональный аспект фейковых новостей и анализирует технологии эмоциональной аналитики в сфере распространения новостей. Она отмечает, что эмоционально насыщенная информация распространяется быстрее из-за человеческого фактора (поскольку эмоции являются мощным “фактором, определяющим предпочтения” (с. 128) и принятия решений (с. 132), а также благодаря существующим технологическим алгоритмам (если пользователь кликает на эмоциональную новость, какой бы ложной она ни была, социальные сети запрограммированы так, чтобы предлагать больше подобных новостей, “соответствующих эмоциональному состоянию пользователей’ (с. 127) по данной теме, в первую очередь для маркетинговых целей). В конечном итоге Сивек (2018) приходит к выводу, что технологии и процессы принятия решений человеком устроены так, что следуют эмоциям и предпочтениям, а не фактам или рациональному мышлению.

Было полезно установить, что информация, вызывающая сильные эмоции, скорее всего, будет восприниматься как достоверная. Если говорить более конкретно, то Восуги и др. (2018) установили, что ложные новости распространяются быстрее, глубже, шире и обширнее (с. 1147), в значительной степени благодаря своей новизне и способности вызывать такие сильные эмоции, как страх, удивление и отвращение. Напротив, правда ассоциируется с грустью, ожиданием и доверием (с. 1150). Хотя некоторые могут использовать эти выводы для того, чтобы продолжать производить эмоционально захватывающий ложный контент с целью усилить приверженность людей, я считаю, что эмоциональная привязанность к той или иной информации (ложной или правдивой) может стать отправной точкой для изучения систем убеждений и нарративов людей; чтобы понять, что является более актуальным и важным для отдельного человека или группы людей, и определить приоритеты в решении задач.

Другие факторы, влияющие на распространение фейковых новостей, связаны с индивидуальной психологией и коллективной социальной динамикой. Ардеволь-Абреу и др. (2020) отмечают, что существует непреднамеренное распространение ложных новостей, которое может быть связано с желанием людей устанавливать или укреплять социальные связи (социализация), быть воспринятыми в качестве лидеров общественного мнения (стремление к статусу) или создать новый архив для последующего использования (поиск информации). В качестве альтернативы дезинформация может распространяться по идеологическим соображениям или просто из-за стремления к развлечению или троллингу (с. 4). Купфершмидт (2022) подтверждает, что люди склонны делиться ложным контентом в поисках социального признания (с. 1334). Фокс (2020) поддерживает вышеуказанные утверждения, делая вывод, что передача дезинформации не является иррациональной и представляет собой “весьма человеческий поступок” (с. 183), поскольку оно мотивировано человеческими потребностями, в том числе формой эксгибиционизма (потребностью утвердить свой статус, быть в курсе событий), желанием развлечь других и завоевать популярность, установить связь с окружающими, подготовиться (индивидуально или коллективно) к неожиданностям, “для обретения уверенности и эмоциональной поддержки или для выражения своих страхов, желаний и враждебности” (с. 183).

Помимо вышеупомянутых индивидуальных психологических факторов, Ван Бавель и др. (2021) отмечают, что распространение дезинформации происходит в целях извлечения партийной выгоды, для достижения собственных целей путем формирования менталитета “мы против них” и обоснования своей позиции путем отрицания позиции оппонента, а не поиска альтернативной информации (с. 90); способности человека к аналитическому мышлению и/или потребности в хаосе и разрушении, обусловленной маргинализацией, социальной изоляцией и стремлением к доминированию с целью повышения своего статуса (с. 95).

Приведенные выше выводы показывают, что распространение лжи — это не только технологическая, но и человеческая проблема. Существуют психологические и социальные причины, побуждающие людей делиться ложными новостями, — например, стремление к статусу, обретению большей власти, популярности, лидерства, улучшению социальных отношений, получению эмоциональной поддержки извне и даже достижению большей социальной справедливости. До сих пор существующие исследования сосредоточены на понимании причин распространения ложной информации. Таким образом, я пока не встречал исследований, содержащих выводы о том, что с этим делать, как выявлять системы убеждений и оформлять их в виде историй и нарративов, лежащих в основе создания и распространения ложной информации, и как с этим бороться.

Примеры работы с повествовательными текстами

В заключительном разделе обзора литературы я рассмотрел область нарративов, причины, по которым они могут стать эффективным подходом к борьбе с фейковыми новостями в эпоху “постправды”, а также несколько примеров работы с нарративами. Я пришла к выводу, что нарративы и контрнарративы (Villenas, 2001, с. 3) являются отличным способом привлечь внимание к молчаливым или маргинализированным голосам и восстановить баланс в информационном поле и публичном пространстве. В то же время я не нашла ни одного примера анализа структуры нарративов и использования этой структуры для взаимодействия различных нарративов друг с другом.

В эпоху “постправды”, как пишет Макинтайр (2018), “правда ушла на второй план” или утратила свою значимость (с. 5). Наблюдается международная тенденция подстраивать реальность под собственное мнение, а не наоборот, и использовать интерпретацию фактов для их фальсификации (Макинтайр, 2018). В том же духе Уайт (2018) отмечает, что “понятие истины используется способами, которые больше не соответствуют тому, что традиционно понималось под истиной” (с. 27). Благодаря постмодернистским подходам и открытиям современной физики истина рассматривается как относительное понятие, причём у истины каждого человека (даже если для другого это ложь) есть своё право на существование, своё место и смысл. Таким образом, Макинтайр (2018) чётко формулирует: “Правильного ответа нет, есть только нарратив” (с. 125). Нэш (2019) поддерживает это утверждение, заявляя, что его “дзен-слово” в ответ на вопрос о постмодернизме и эпохе постправды — это “нарратив”. Он продолжает: «Я даже добавлю несколько слов: найди нарратив человека, и ты найдешь его представление об истине» (с. 33). Другими словами, прежде чем называть информацию ложной, возможно, стоит рассмотреть нарративы, которые лежат в основе этой ложности — соотнестись с ними, а не полностью отрицать их.

Одним из примеров работы с нарративами является этнографическое исследование Вильенаса (2001), посвящённое жизни и трудностям растущей латиноамериканской общины в Хоуп-Сити, штат Северная Каролина, в течение двух лет. Посредством ряда интервью, проведённых в конфиденциальной обстановке, автор даёт возможность латиноамериканским матерям затронуть тему скрытого расизма и дискриминации в отношении их этнической общины в сферах образования, здравоохранения и социальных услуг.
При поддержке исследователя матери-латиноамериканки делятся своими историями, которые становятся “контрнарративами” (с. 3) и служат ответом на существующую практику представления латиноамериканского населения в негативном свете.
Исследование Вильенас становится средством для вывода маргинализированных голосов в публичную сферу — в ответ на общепринятый (в данном случае негативный) нарратив о матерях с ограниченными возможностями, который является ложным, чрезмерно упрощённым, невежественным и расистским, поскольку латиноамериканские матери в определённых сферах даже более способны, чем это явно или скрытно представляется в публичной коммуникации. О’Грейди и др. (2018) пишут о важности подвергать сомнению доминирующие метанарративы, не принимать их как данность и использовать нарративные методы для вывода на первый план замалчиваемых и альтернативных знаний (с. 153). Хотя мне это исследование очень понравилось, я увидела его ограничение в том, что оно проводилось в течение двух лет, что в наши дни является настоящей роскошью. Вместо этого я представила себе взаимодействие в режиме реального времени, в котором люди могли бы делиться разными мировоззрениями через свои нарративы, представляя маргинализованные голоса и соотнося их с более распространенными взглядами.

Нэш (2019) говорит о переписывании и переосмыслении нарративов, или “ренарративизации” (с. 34), особенно доминирующих историй — как в жизни человека, так и в обществе. Он считает: “Мы видим то, во что верим; мы наблюдаем то, о чём рассказываем; мы преобразуем то, что переосмысливаем” (с. 45). Я увидела ограничение в этой работе. Не всегда легко “преобразовать то, что мы переосмысливаем” (Нэш, 2019, с. 45). Другими словами, трансформация не обязательно происходит в результате сознательной смены формулировок. Она может быть вызвана осознанием этих формулировок, пониманием того, чего не хватает, какие голоса остаются незамеченными или невидимыми, пониманием полярностей в нарративе и их сущности, выражением этих сущностей или посланий, или просто потому, что пришло время перемен.

Кландинин и др. (2007) отмечают, что “нарративное исследование [как метод] — это гораздо больше, чем просто рассказывание историй” (с. 21). Они предлагают задуматься о качестве и влиянии нарративных исследований и призывают исследователей проявлять большую бдительность, поскольку нарративное исследование имеет сложные аспекты (с. 21). Однако я не заметил, чтобы авторы предложили какие-либо инструменты, позволяющие сохранять бдительность, понимать эту сложность и ориентироваться в ней, а также пересказывать и заново переживать истории. Как утверждают авторы, нарративное исследование представляет собой более сложную и в то же время более удобную задачу, чем может показаться некоторым (Clandinin et al., 2007, с. 21). Однако, опять же, я не нашла инструментов, которые позволили бы понять структуру нарративов, чтобы ориентироваться в море многочисленных нарративов, распознать их доминирующие и отсутствующие фрагменты, которые, скорее всего, связаны с динамикой власти, а также скользить по их волнам и течениям, не заблудившись и не увлекшись.

Анализ того, какие нарративы находятся в центре внимания и ценятся, а какие замалчиваются или опускаются, отчасти зависит от вопроса о власти в конкретное время и в конкретном контексте. Фуко вводит идею о том, что истина связана с властью (McIntyre, 2018, с. 126). В целом Фуко показывает, что отношения власти “пронизывают эпистемические усилия” (Ортега, 2017, с. 507). Макинтайр (2018) подтверждает это, говоря: “Если мы оглянемся на историю, то поймём, что богатые и властные всегда были заинтересованы (и, как правило, обладали средствами) в том, чтобы заставить ‘простых людей’ думать так, как им хотелось” (с. 103), и создавать свою собственную реальность. Это напоминает мне африканскую мудрость о том, что пока у львов не появятся свои историки, история охоты всегда будет прославлять охотника. Осознание аспекта власти и того, как он связан с темой истины и знания — или, скажем, с доминирующими нарративами, — может оказаться важным для работы с различными нарративами.

Еще один пример работы с нарративами приводит Кристофер (2021) на примере проекта “Правда, расовое примирение и трансформация”. Проект состоит из пяти компонентов, включая компонент, посвященный изменению нарратива (с. 671). Команда берет национальные нарративы, связанные с расовыми темами, и выявляет систему убеждений, лежащую в основе каждого нарратива, чтобы создать новый нарратив, призванный сформировать новую реальность. Это выглядит многообещающе. Однако ключевое влияние зависит от практической реализации, которую Кристофер (2021) не описывает подробно. Из имеющейся информации я понимаю, что команда по разработке изменения нарратива берет за основу национальные нарративы, связанные с расовыми темами, и выявляет систему убеждений, лежащую в основе каждого нарратива и встроенную в социальную систему, — с целью выработки нового, более полного и точного нарратива, призванного создать новую реальность (с. 671–672). У команды есть четкое видение “перепроектированного общества, которое больше не строится на предпосылке иерархии человеческой ценности” (с. 671), поэтому они обращаются к историям, которые были искажены, объективированы и стереотипизированы в американских СМИ и институтах. Команда утверждает, что изменить укоренившиеся представления нелегко, но “те из нас, кто привержен идее страны, в которой мы рассказываем сложные правды, а не простые ложь, должны взяться за эту работу” (Кристофер, 2021, с. 672). Даже если такой метод изменения нарратива и выглядел впечатляюще и многообещающе, он всё же не совсем соответствовал тому, к чему я стремилась в своём исследовании. Я не ставила перед собой цель что-либо или кого-либо изменить, поскольку считала, что изменения произойдут естественным образом, если будут созданы условия для сосуществования различных систем убеждений и взаимодействия между ними.

Одним из ярких и наглядных примеров, который я сочла очень близким к моей исследовательской работе, является случай с «ребёнком-дьяволом» в поселении Халл-Хаус, описанный Джейн Аддамс (1916). Аддамс принимает явно ложные утверждения или слухи об этом мифическом существе, не опровергая их, и использует их как повод, чтобы выслушать и раскрыть истории и страдания многих женщин, которые необходимо услышать, учесть и интегрировать в общество в целом. В своём исследовании я хотела рассмотреть ложную информацию как путь к разнообразию нарративов, представляющих различные системы верований и мировоззрений — вывести их на поверхность и взаимодействовать с ними, чтобы создать из них нечто значимое, вместо того чтобы ещё больше маргинализировать их.

Заключение

Я начал обзор литературы с изучения общего отношения к фейковым новостям как к явлению, а также того, как это явление определяется и трактуется в научных кругах. Данная проблема представляется как угроза и опасность для человечества, лишающая людей возможности получить доступ к информации. В основном она изображается как болезнь, которую необходимо вылечить или преодолеть. Затем я проанализировал существующие стратегии и решения по борьбе с фейковыми новостями. Неудивительно, что большинство стратегий нацелено на борьбу с фейковыми новостями, при этом основное внимание уделяется технологическим решениям, а не человеческому вмешательству. Чтобы изучить последнее, я рассмотрел ключевые человеческие факторы, способствующие распространению ложной информации.

Помимо психологических факторов — как индивидуальных, так и коллективных — огромную роль в классификации информации играют системы убеждений, лежащие в основе фейковых новостей: информация считается правдивой, если она соответствует собственным ценностям, и ложной — если противоречит собственному мировоззрению. Таким образом, я пришла к выводу, что за ложной информацией скрывается история и система убеждений, которые необходимо раскрыть, идентифицировать и сделать доступными для работы и взаимодействия с ними. Чтобы лучше понять, что делается в области выявления систем убеждений и работы с ними, я рассмотрела примеры работы с нарративами в публичном пространстве. Я нашла лишь несколько действенных примеров.

Своим исследованием я надеялся внести свой скромный вклад в понимание сложной структуры нарративов и предложить некую «панель навигации», которая помогла бы отдельному человеку или группе людей принимать меры для обеспечения плавного протекания процессов, позволяя различным системам убеждений, нарративам и мировоззрениям взаимодействовать друг с другом, даже если они считаются враждебными друг другу.

ГЛАВА III: МЕТОДОЛОГИЯ

Контекст исследования

Мир фактов имеет решающее значение. Называть вещи своими именами и опровергать ложь может быть вопросом жизни и смерти, особенно во время войны. Однако некоторые вопросы и темы невозможно “исправить” с помощью фактов просто потому, что в эпоху постправды факты, какими бы точными они ни были, могут противоречить идеологии, убеждениям, точке зрения, идентичности, жизненному миру и мировоззрению человека (Ardèvol-Abreu и др., 2020; Купфершмидт, 2022; Макинтайр, 2018; Ван Бавель и др., 2021). “Жизненный мир” — это понятие из герменевтики, описывающее субъективное восприятие мира и опыт повседневной жизни, «совокупность физического окружения и повседневных переживаний, составляющих мир индивидуума» (Addeo, 2010, с. 15).

Джеймс Болдуин (1985) делает убедительное заявление о неспособности человека услышать и принять правду, поскольку она ставит под угрозу его идентичность, систему убеждений и мировоззрение. Он пишет о двойном замыкании белых: “Белая Америка по-прежнему не в состоянии поверить в то, что жалобы чернокожей Америки реальны; они не могут в это поверить, потому что не способны принять то, что этот факт говорит о них самих и об их стране” (с. 536). Таким образом, как ни парадоксально, не верить некоторым фактам, какими бы точными они ни были, и распространять информацию, которую другая сторона считает ложной или нереальной, не всегда возможно, поскольку это вопрос безопасности и способ сохранить свою идентичность, что, с психологической точки зрения, также может быть вопросом жизни и смерти. Иными словами, за пределами уровня фактов существует сфера, где распространение правды для одних может быть вопросом жизни и смерти, а для других — распространение “ложности” (я взял это слово в скобки, поскольку оно может быть ложным для одной стороны и истинным для другой — сознательно или бессознательно, — и по этому поводу нет единого мнения), может стать вопросом жизни и смерти.

Что делать в таких ситуациях, когда проверка фактов не только не способна остановить распространение ложной информации, но и усугубляет ситуацию (Ardèvol-Abreu и др., 2020), в результате чего одна сторона продолжает верить в то, что считает правдой, каким бы ложным это ни казалось другой стороне. Что делать, когда такое раскол между людьми и группами приводит к формированию «триадических замкнутых сообществ» (Asikainen et al., 2020) и созданию групп единомышленников, которые разделяют одно и то же мировоззрение и становятся враждебными по отношению к другой стороне, проявляя ещё большее недоверие. Что делать, когда нет единственно правильного или неправильного ответа, а существует многообразие точек зрения и мнений, в то время как объявление чего-либо ложным подливает масла в огонь и доводит ситуацию до крайности, приводя к физическому насилию и войнам? Сможем ли мы по-прежнему жить вместе как соседи и поддерживать отношения друг с другом? Если да, то как? В своём исследовании я заинтересовался изучением этого направления и работой с ложной информацией в тех случаях, когда одних только фактов уже недостаточно. Я наблюдал это на примере войны в Украине между проукраинскими и пророссийскими группами с 2014 года. Мне хотелось изучить два вопроса:

Как раскрытие и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, могут повлиять на отношения с представителями различных и противоположных точек зрения?
Что заставляет человека или группу людей принять на веру ложные убеждения, которые кажутся совершенно неправдоподобными?

Мои исследования в основном были посвящены изучению различных нарративов или сюжетных линий, лежащих в основе “ложной информации”, и анализу того, влияет ли это каким-либо образом на взаимоотношения между отдельными людьми, группами и странами. Моей основной мотивацией и движущей силой этого исследования были взаимоотношения и то, как мы, люди, можем обрабатывать информацию, пусть даже ложную, и благодаря этому умудряемся жить вместе, несмотря на все наше разнообразие, не развязывая войн. Я приступил к этому исследованию с намерением улучшить наши взаимоотношения друг с другом. В своём исследовании я сосредоточился на “ложной информации” и на том, как можно открыться ей и понять её через историю или нарратив, выходящий за рамки “правильного и неправильного”, чтобы установить связь с ней и с другим человеком, особенно в ситуациях, когда диалога не происходит.

Под пониманием нарративов я имел в виду понимание различных потоков информации, лежащих в основе ложной информации или ложных утверждений — чтобы сделать их видимыми, обозначить и структурировать их таким образом, чтобы разные мировоззрения не только имели пространство для существования, но и могли выражать себя и взаимодействовать друг с другом, чтобы человек или группа людей могли осознать себя, другого и, возможно, поле, в котором сосуществуют обе полярности или несколько точек зрения и историй.

В качестве примера — я решил провести небольшой тест перед тем, как приступить к исследованию, — привел случай с ложными заявлениями Трампа: в 2017 году он утверждал, что уровень преступности растёт, в то время как Федеральное бюро расследований (ФБР) показало, что он находился на почти исторически низком уровне (McIntyre, 2018, стр. 2). Репортер CNN взял интервью у сторонника Трампа. В ходе разговора репортер CNN пытался доказать, что, согласно статистике ФБР, уровень преступности был низким, в то время как сторонник Трампа ещё более укрепился в своей точке зрения, заявив: “Я готов поспорить, что сегодня утром средний американец не считает, что уровень преступности снизился, и не думает, что мы стали в большей безопасности” (McIntyre, 2018, стр. 3). Короче говоря, такой обмен мнениями не убедил ни одну из сторон.

Если же посмотреть на ситуацию, то можно выделить две точки зрения: одна утверждала, что, согласно статистике, уровень преступности был низким, а другая — что, по субъективному мнению некоторых людей, ситуация не стала безопаснее. Хотя могло показаться, что первая точка зрения верна, а вторая — ложна, обе они существовали и в какой-то мере были правы. Возможно, они относились к разным реальностям: первая — к миру фактов, а вторая — к миру субъективных мнений. Тем не менее, обе версии могли быть правдивыми, и я мог бы даже найти людей или, возможно, одного человека, который то считал, что на улицах Америки стало безопаснее, то испытывал страх и не чувствовал себя в безопасности, особенно с учётом существующего политического раскола. Эти две версии или информационные потоки существовали, несмотря на отсутствие внешнего согласия между ними. Поэтому мой подход заключался не в том, чтобы сосредоточиться на том, кто прав, а кто виноват, что верно, а что ложно, а в том, чтобы раскрыть эти нарративы и дать им возможность взаимодействовать друг с другом. Это может быть способом обработки или переработки информации, позволяющим диалогу между двумя сторонами течь свободно, а не застревать.

В описанной выше ситуации, помимо двух четко сформулированных нарративов, существовала еще одна пара менее заметных историй. Одна из них касалась нежелания слушать собеседника, поскольку его слова считались бессмыслицей. В любом случае, этот нарратив был общим для обеих сторон интервью. Другой нарратив, который отсутствовал и пока не был представлен никем из участников беседы, заключался в том, чтобы открыться информации другого человека, какой бы ложной она ни была, и искренне проявить любопытство, чтобы услышать об этом больше и узнать новое. Это следует проверить, но я выдвинул гипотезу, что введение отсутствующей линии повествования и позиции того, кто хотел бы узнать больше, могло бы повлиять на динамику и придать большую плавность отношениям, которые, казалось, зашли в тупик между двумя сторонами. Даже если в конечном итоге обе стороны и не смогут убедить друг друга, по крайней мере они смогут на мгновение выйти из спора о том, кто прав, а кто виноват, и найти новую связь или какую-то общую почву, пусть даже на долю секунды. Включить в дискуссию недостающую линию интереса и любопытства, несмотря на кажущуюся ложной информацию, было бы непростой задачей, и именно поэтому я задал выше свой дополнительный вопрос: “Что позволяет человеку или группе людей открыться для, казалось бы, невозможных ложных убеждений другой стороны?”

План исследования и подход

В рамках плана и подхода к исследованию я использовала метод качественного исследования с помощью фокус-групп, а в качестве инструментов анализа — прямую и косвенную обратную связь, подведение итогов и супервизию — для ответа на поставленные исследовательские вопросы. Согласно Кресвеллу (2007), исследователи, работающие в качественной парадигме, собирают данные в полевых условиях — естественной среде, учитывающей особенности исследуемых людей и мест; они проводят индуктивный анализ данных, выявляющий закономерности или темы. Как правило, темы качественных исследований эмоционально насыщенны, близки людям и носят практический характер (Кресвелл, 2007, с. 43). В качественном исследовании исследователь становится ключевым инструментом сбора и анализа данных, используя различные формы, такие как наблюдения, беседы и интервенции. В то же время, даже если исследователь является частью исследовательского процесса и может выступать в качестве его активного участника, глубоко вовлеченного в рассматриваемую проблему, он или она не является экспертом. Экспертами, напротив, являются люди, работающие в данной области или в конкретном контексте.

Существуют различные парадигмы качественного исследования, а структура его дизайна носит эмерджентный характер, поскольку может развиваться по мере проведения исследования. Процесс написания отчета может носить научный характер, принимать форму повествования, перформанса или произведения искусства. Что касается итогового отчета, Кресвелл (2007) пишет, что он включает в себя высказывания участников, в том числе определенные цитаты, комплексное описание и интерпретацию проблемы, а также рефлексию исследователя — его способность осмысливать данные и группировать их по категориям или темам (с. 43). Кроме того, Брин (2006) отмечает, что итоговый отчет должен содержать неожиданные результаты (с. 472). Кресвелл (2007) пишет: “Исследователи, работающие в качественной области, используют развивающийся качественный подход к исследованию, сбор данных в естественной среде с учетом особенностей исследуемых людей и мест, а также индуктивный анализ данных, позволяющий выявить закономерности или темы” (с. 37). Кроме того, в итоговом отчёте учитываются читатели исследования, поскольку они частично влияют на то, как результаты исследования представляются миру и как они воспринимаются.

Для сбора данных я использовал метод фокус-групп. Фокус-группы как метод определяются как групповое обсуждение, в ходе которого исследуются конкретные вопросы посредством активного стимулирования группового взаимодействия между участниками. Взаимодействие считается ключевой особенностью как самого метода, так и анализа данных (Webb & Kevern, 2001). По мнению Уэбба и Кеверна, проанализировавших более 40 исследований с применением метода фокус-групп, почти все определения фокус-групп сосредоточены на использовании взаимодействия между участниками как способа “получения данных, которые не появились бы при использовании других методов” (с. 800). Развивая мысль о важности взаимодействия, Китцингер (1995) пишет: “Идея, лежащая в основе метода фокус-групп, заключается в том, что групповые процессы могут помочь людям исследовать и прояснить свои взгляды способами, которые были бы менее доступны при
”индивидуальное интервью» (Webb и Kevern, 2001, с. 800). Более того, в процессе взаимодействия существует возможность корректировки или даже изменения мнений, что приводит к формированию динамичного (а не статичного) консенсуса по мере развития дискуссии. Таким образом, по мнению Стивенса (1996), метод фокус-групп может способствовать повышению уровня осознанности участников (с. 804).

Поскольку я хотел использовать нарративы в качестве методологического инструмента, прежде всего в процессе анализа — как в режиме реального времени во время дискуссии в фокус-группе, так и постфактум, — я увидел здесь взаимосвязь между методологией фокус-групп и нарративным исследованием, поскольку, согласно нарративному подходу, “обмен историями способствует появлению новых точек зрения и новых способов понимания” (Shaw, 2017, с. 223). Таким образом, когда люди делятся историями о разных переживаниях, меняется их мировоззрение, а когда меняется мировоззрение, создаются новые политики и процедуры, отражающие эти изменения (Shaw, 2017, с. 223).

Метод фокус-групп предполагает целостный подход к существующим сферам: он не сводится к рассмотрению отдельных частей в изоляции, а предполагает анализ социальной системы в целом и взаимодействия между её различными составляющими. Именно поэтому, рассматривая ситуацию системно и зная, что группы формируют личность, важно помнить, что участники фокус-групп не всегда выражают свои индивидуальные взгляды, поскольку они высказываются в конкретном контексте, в рамках конкретной культуры и в конкретное время (Gibbs, 1997, стр. 4). Таким образом, фокус-группы представляют собой форму коллективного социального действия, а в некоторых случаях склоняются к направлению “исследование социального действия”. Не все исследователи следуют этому подходу, однако Стивенс (1996), например, пишет, что в её исследовании по сестринскому делу фокус-группы как метод используются для того, чтобы способствовать вовлечению тех слоёв населения, которые ранее не были должным образом учтены в исследованиях, и “достичь глубокого понимания проблем общественного здравоохранения, сильных сторон сообщества и потенциальных мер вмешательства, имеющих местное значение и практическую ценность” (с. 170). Таким образом, фокус-группы не только служат методом сбора и анализа данных, но и потенциально способствуют улучшению благополучия определенной группы или общества, а также «росту осознания коллективных явлений» (Стивенс, 1996, с. 173); к получению опыта как для участников, так и для исследователя (Брин, 2006, с. 473); а также могут способствовать расширению возможностей участников (Gibbs, 1997, с. 3), особенно если такие фокус-группы способны превратиться в площадку для перемен (Race et al., 1994).

Несмотря на то что мне не удалось найти конкретной информации о том, как проводились фокус-группы и как учитывать культурное разнообразие, властные структуры, позиции большинства и меньшинств, анализ более 40 исследований показал, что многое зависело от навыков исследователя и его/ее способности стимулировать взаимодействие (Webb & Kevern, 2001, с. 803). Уэбб и Кеверн (2001) отмечают, что лишь в очень немногих примерах подробно рассматриваются процессы взаимодействия в фокус-группах, включая качество, энергичность, настроение и атмосферу взаимодействия, например наличие шуток и разногласий, и т. п. Основываясь на этих выводах и на моём личном, пусть и скудном, опыте участия в фокус-группах, когда я много лет назад работал в корпорации, я предположил, что существует риск того, что ограничения исследователя станут ограничениями для применения данного метода. Кроме того, общая обстановка в группе или этап, на котором группа находится в данный момент, могут нести в себе риск поверхностных и некритических дискуссий, как это иногда происходит, по мнению Уэбба и Кеверна (2001, с. 803).

Кроме того, как показывает опыт работы с группами, существует общая тенденция (из-за страха и, следовательно,) организовывать и контролировать группы, чтобы избежать потенциального хаоса. Однако в данном случае возникает риск получения очевидных результатов, выделения уже известных данных или получения заранее определённых результатов. Бион отмечает, что когда группа организована, её неизвестные и бессознательные аспекты остаются скрытыми (Дворкин, 1989, с. 31). Формат фокус-группы позволяет создать открытую среду, в которой участники могут свободно выражать свои мысли. Гиббс (1997) пишет, что модератор фокус-группы “должен позволять участникам общаться друг с другом, задавать вопросы и выражать сомнения и мнения, при этом практически не контролируя взаимодействие, за исключением общего поддержания внимания участников на теме” (с. 4). В своём исследовании я хотела затронуть неизвестные, скрытые или менее осознанные — и, следовательно, более неожиданные — аспекты информации посредством нарративов. Я хотела применить парадигму ProcessWork, или процессно-ориентированной психологии, в рамках методологии фокус-групп, что позволило группам организовываться и выражать себя по-своему, раскрывая свой организующий принцип или общее фоновое поле — концепцию, разработанную и используемую Левином, Эзриэля, Юнга и Фоулкса, которое связывает членов группы друг с другом и с окружающей средой (Дворкин, 1989, с. 41).

По мнению Морено, это “реальная, динамичная, центральная структура, лежащая в основе всех формальных группировок и определяющая их” (Дворкин, 1989, с. 38). ProcessWork — это парадигма, призванная привлечь внимание к тому, что происходит в фокус-группе, — чтобы обеспечить взаимодействие со всеми её разнообразными (а порой и взаимоисключающими) частями или позициями, как явными, так и скрытыми, и найти некий новый порядок или равновесие в этом “хаосе”. Это будет служить цели методологии фокус-групп — получать данные посредством процесса взаимодействия между различными частями или позициями группы.

Моя роль как исследователя заключалась в том, чтобы наблюдать за тем, что происходило на индивидуальном и групповом или коллективном уровнях, выделять видимую или невидимую информацию (интонацию голоса, паузы, напряжение, субъективные ощущения и эмоции, и даже сны отдельных участников и всей группы) — с тем, чтобы обеспечить взаимодействие в фокус-группах, призванное служить сбору и анализу данных. Таким образом, для меня как исследователя потенциальный хаос в фокус-группах был не чем-то, чего следует бояться, а чем-то, что следует приветствовать и осознавать, поскольку он мог стать почвой для появления и проявления новой или невидимой информации, способствовать лучшему взаимопониманию между различными позициями и, в результате, содействовать процессам, влияющим на изменения в восприятии людей, групповой атмосфере и отношениях между разнообразными точками зрения. Бом (1968) утверждает, что то, что обычно называют “беспорядком”, “является лишь несоответствующим названием для определенного, довольно сложного вида порядка, который трудно описать во всех деталях” (с. 140). Как цитирует Дворкин (1989), Пригожин также говорит о дисбалансах и хаосе внутри системы, которые могут стать источником порядка, и о том, как изменения, вызванные меньшинством в группе, могут привести к переходу всей системы к новому порядку (с. 60–61). При благоприятных условиях хаос потенциально может превратиться в творческий процесс, стимулирующий взаимодействие, и на это следует обратить внимание при применении методологии фокус-групп в моем исследовании.

Что касается надежности данных фокус-групп, то, по мнению Брина (2006), существует два показателя: (а) степень согласия/несогласия участников по тем или иным вопросам и (б) частота изменения мнения участников в ходе дискуссии (с. 472–473). В целом фокус-группы не только способны инициировать социальные действия, но и являются важным опытом обучения для всех, включая исследователя. Собственная точка зрения или позиция исследователя по данной теме в сопоставлении с мнениями, высказанными в фокус-группах, а также то, как она меняется и трансформируется в ходе и после дискуссии, — это ещё один важный показатель надёжности данных (Брин, 2006, с. 473). Всё это было включено в итоговый отчёт.

Порядок проведения исследования

Поскольку я профессионально занимаюсь урегулированием конфликтов и коммуникацией как в индивидуальном формате, так и с группами, с начала полномасштабной войны в Украине я выступал со-ведущим на встречах с украинской общиной, проводимых раз в две недели. Кроме того, я была соорганизатором групповых дискуссий с участием от 20 до 100 человек по всему миру и более 14 лет входила в состав преподавательского состава глобального аналитического центра и образовательного хаба по лидерству — Deep Democracy Institute. Таким образом, я использовала свою обширную сеть контактов в Украине и по всему миру для организации фокус-групп в рамках своего исследования, в основном на международном уровне. Я использовала социальные сети, такие как Facebook и LinkedIn, чтобы пригласить более широкий круг людей принять участие в фокус-группах, которые я организовывала онлайн на платформе Zoom.

Для сбора первичных данных я организовала три дискуссии в формате фокус-групп и использовала подведение итогов в качестве инструмента для получения как (а) прямой обратной связи путем опроса участников в больших или небольших группах (в отдельных комнатах), (б) косвенную обратную связь путем наблюдения за невербальной коммуникацией и оценки общего настроения в группах на протяжении всего обсуждения и по его окончании, в сотрудничестве с наблюдателем, которого я приглашаю принять участие в моем исследовании, когда это возможно. Согласно Левину, социальный климат и атмосфера являются эмпирическими реальностями, которые можно научно проверить и описать как факты (Дворкин, 1989, с. 29). Брин (2006) подтверждает идею сбора прямой и косвенной обратной связи и предлагает использовать нарративный анализ, который “выходит за пределы того, что говорят люди, и затрагивает то, как они это говорят” (с. 472). Таким образом, исследователь не только собирает вербальное содержание, но и изучает и понимает “слои смысла” (Брин, 2006, с. 472) в ходе беседы, пытаясь обнаружить разрыв между тем, что люди говорят, и тем, что они делают (Гиббс, 1997, с. 3).

В целом я провел три онлайн-обсуждения в фокус-группах с участием от 3 до 12 и до 15 человек, как это рекомендуют Гиббс и другие исследователи, такие как Макинтош, Госс и Лейнбах (Gibbs, 1997, с. 4). Две фокус-группы были организованы на групповом уровне с участием представителей разных стран; третья фокус-группа представляла собой площадку для открытого обсуждения взаимоотношений между двумя людьми: одним из них было лицо украинского происхождения, а другим — российского. Каждая фокус-группа длилась до 1,5 часа, и основным языком общения в ней был английский. Каждая фокус-группа составляла список нескольких ложных утверждений или убеждений, которые участники считали наиболее сложными, выбирала одно из них для совместной работы, а затем проводила обсуждение под руководством модератора. Важно отметить, что каждая группа самостоятельно определяла тему, на которой следует сосредоточиться, чтобы обеспечить этическую корректность и гарантировать свободу выбора и воли, не навязывая ни одной теме ни одной из фокус-групп. Тема работы с отношениями также была выбрана самими основными участниками. Организуя фокус-группы на разных уровнях — коллективном и межличностном — я получила возможность исследовать свои вопросы в разных контекстах.

Критерии отбора: темы и участники

При выборе темы можно утверждать, что существует разница между “крупной” темой, освещаемой в СМИ, и “мелкой” личной темой, связанной с дезинформацией. Действительно, спектр тем очень широк — от личных до геополитических, — а классификация дезинформации охватывает огромный диапазон: от полностью ложной до частично ложной информации. Однако цель моего исследования заключалась в том, чтобы взять любую тему и попытаться понять нарратив, лежащий в основе ложного утверждения; если одна из сторон считала его ложным (полностью или на один процент), а одни лишь факты не приносили никакого решения, в результате чего одна сторона продолжала настаивать на своей правде, даже если другая сторона рассматривала её как ложную. К тому же темы могут быть как масштабными, так и незначительными, но содержать одну и ту же нарративную линию. Например, в приведенном выше случае с темой “украинцы — нацисты” я могу взять добросердечного россиянина, который скажет мне, что ему тяжело находиться рядом со мной, потому что я, как украинец, усложняю ему жизнь: он ненавидит себя за то, что происходит. На первый взгляд, “большая” тема в публичных СМИ может не иметь ничего общего с упомянутой выше “малой” личной темой. Однако нарратив одинаков как в общественных, так и в личных темах: ваше присутствие усложняет мою жизнь, или, выразившись радикальнее, для того чтобы я мог существовать и жить хорошо, вам нужно “умереть” или исчезнуть, пусть даже на время, что, по Фуко, является основным принципом войны (Бхандару, 2013, с. 236). Таким образом, не имеет значения, работаешь ли ты с личными или общественными темами, поскольку в обоих случаях ты занимаешься мировой политикой, затрагивая нарратив, лежащий в основе обоих утверждений. Поэтому в своём исследовании в экспериментальных целях я хотел затронуть как личные, так и общественные темы, используя ложную информацию, степень неверности которой, по оценке противоположной стороны, могла варьироваться от 100% до 1%.

Окончательный выбор темы для обсуждения определяли участники каждой фокус-группы. В начале каждого обсуждения я, как ведущий, спрашивал о ложных утверждениях или ложных убеждениях, с которыми кому-то было трудно справиться. Затем у нас складывался список ложных утверждений или заблуждений, и на основе этого списка я и один из моих коллег помогали выбрать одну тему, которая вызывала наибольший резонанс в конкретной группе, в данное время и в данном контексте. Затем каждая фокус-группа углубленно рассматривала одно ложное утверждение или одно заблуждение. Это могла быть как сугубо личная ситуация, так и проблема глобального масштаба. Как следует из предыдущего абзаца, идея заключалась в том, чтобы научиться справляться с ложными утверждениями любого масштаба и любого уровня.

Критерии отбора участников фокус-групп для моего исследования были просты: поскольку проблема дезинформации затрагивает буквально каждого, я приглашала обычных граждан и людей старше 18 лет из разных слоёв общества, представителей различных профессий и культур — всех, кто интересовался групповыми дискуссиями и данной темой. Две глобальные фокус-группы были открыты для граждан из всех стран. Одна из групп, посвящённая работе над взаимоотношениями, состояла из двух коллег и со-фасилитаторов из двух воюющих стран — Украины и России — с участием одного наблюдателя-фасилитатора из международного сообщества, занимающегося изучением «глубинной демократии».

Я предполагала, что интерес и вовлеченность станут ключевыми факторами, стимулирующими диалог и взаимодействие между участниками, что и послужило основой для инструмента сбора и анализа данных в методологии фокус-групп. Кроме того, я полагала, что для каждой группы важно обеспечить достаточную разнородность состава, чтобы в ходе обсуждения звучали различные мнения и точки зрения. В то же время с этической точки зрения, а также из соображений безопасности, охраны и здоровья я понимала, что участие в обсуждении некоторых тем фокус-групп может быть даже опасным для определённых людей. Каждая тема давала мне, как исследователю, информацию и подсказки о том, кого приглашать.

Например, говоря о войне в Украине, я бы пока не стал привлекать к обсуждению россиян, даже самых доброжелательных, просто потому, что для украинской стороны это слишком болезненно и вновь вызывает травматические переживания, а для российской стороны это может быть физически опасно (даже в интернете), за что я, как организатор, нес бы ответственность.

Чтобы обеспечить разнообразие участников и мнений в каждой фокус-группе, я разослал приглашения принять участие в дискуссиях в фокус-группах по электронной почте и через социальные сети (Facebook и LinkedIn), воспользовавшись своей обширной сетью контактов и не только, а также попросил людей распространять эту информацию в своих личных и профессиональных кругах.

Руководство по проведению фокус-групп: проектирование процесса взаимодействия и анализ

Разработка структуры процесса взаимодействия в ходе трёх фокус-групп основывалась на моей подготовке и практике в качестве психолога, работающего по методу “ProcessWork”. «Процесс-работа», известная также как «Глубинная демократия», представляет собой парадигму, основанную на осознанности, разработанную Арнольдом Минделлом, физиком и психологом-юнгианцем, в 1980-х годах. Она успешно применяется в работе с индивидуумами, в отношениях, при фасилитации групповой работы и разрешении конфликтов как в местных сообществах, так и в работе с международными лидерами (Menken, 2021). В отличие от других парадигм групповой работы «ProcessWork» привлекает внимание к мнениям большинства и меньшинства, исходя из базового предположения, что позиции большинства и меньшинства вместе определяют данную группу (Дворкин, 1989, с. 90). Дворкин пишет: «Только тогда, когда мнения как большинства, так и меньшинства вносят свой вклад в жизнь группы, может проявиться целостность группы» (с. 92). Таким образом, «Процессуальная работа» позволяет замечать, формулировать, признавать, озвучивать и включать все многообразие голосов, включая противоречивые или маргинальные в данной области — для того, чтобы обмен мнениями между различными сторонами протекал беспрепятственно, а групповая мудрость проявилась и принесла неожиданные решения или перспективы.

В рамках моего исследования во время каждого взаимодействия в фокус-группе команда фасилитаторов задавала рамки и предлагала участникам назвать “самую большую ложь” или самое труднопреодолимое “ложное убеждение” на индивидуальном, общинном или национальном/международном уровне, которое вызывало наибольшее беспокойство и с которым было сложнее всего справиться, либо которое усложняло чью-то жизнь. Затем мы организовывали процесс сортировки, в ходе которого группа выбирала одно из таких “ложных убеждений”, “лжи” или “ложных утверждений” (я беру эти термины в кавычки, поскольку осознаю, что они могут отражать субъективные точки зрения). После этого мы углублялись в тему или выбранное “ложное убеждение” и проводили фасилитированное обсуждение, чтобы понять лежащую за ним историю и попытаться взаимодействовать с ней. Такая структура была основана на подходе ProcessWork, который следовал естественному процессу, или потоку сигналов, индивидуума или группы, в отличие от заранее определённой программы (Mindell and Mindell, n.d., p. 59).

Чтобы компенсировать ограничения, связанные с моим культурным и профессиональным опытом, а также личной и коллективной историей, которые влияют на меня как исследователя, организатора и модератора, я пригласил наблюдателя на два заседания фокус-групп — Надера Шабаханги (США), который также стал бы источником данных и подтверждением результатов моего исследования, поскольку я хотела сопоставить свои наблюдения и анализ с наблюдениями наблюдателя, с тем, что он замечал и переживал в рамках данной фокус-группы и в связи с ней — на видимом уровне, а также с тем, что он ощущал за пределами произнесенных слов, например, общее настроение, изменения в атмосфере, тишину или несоответствия между тем, что люди говорили и делали, и многое другое.

Точно так же окончательную оценку даст читатель моей работы: найдут ли ключевые выводы отклик у человека и помогут ли они ему лучше понять суть вопроса или нет.

В процессе взаимодействия в каждой фокус-группе я использовал теорию ролей, которая уже не менее полувека является частью традиционного социологического мышления и уходит корнями в американскую интеллектуальную традицию, а её основоположниками являются Чарльз Хортон Кули, Джордж Герберт Мид, Уильям Джеймс и Джон Дьюи (Дворкин, 1989, с. 140). Роли подобны актерам в сценарии, предоставленном обществом. По мнению Мида, роли отличаются от личностей; они представляют собой “совокупности поведенческих реакций, являющихся ответом на набор поведенческих реакций других людей” (Стэнфордская энциклопедия философии, 2022, абз. 11). Такими ролями могут быть, например, жена, мать, ребёнок, врач, учитель, студент, пожарный, начальник или президент, причём каждая роль несет в себе определённые эмоции и установки, “и когда человек принимает на себя конкретную роль, он или она подвергается её влиянию и приобретает её характеристики” (Дворкин, 1989, с. 140). Кроме того, я бы добавил, что каждая роль несет в себе определенные нарративы, системы убеждений и мифы. Работая с фокус-группами, я могу выявлять роли, используя приемы “вживание в роль” и “ролевая игра” — понятия из социологической и социально-психологической литературы, означающие принятие установок или точек зрения других людей (Стэнфордская энциклопедия философии, 2022, абз. 11). Или же я могу искать нарративы (высказанные или подразумеваемые), и таким образом потенциально понять и раскрыть суть или посыл той стороны, которая лжет или распространяет ложь. Дворкин (1989) пишет: «Мифы влияют на то, как мы воспринимаем реальность; когда мы применяем к ситуации набор убеждений, эти мифы или убеждения создают систему координат, с помощью которой мы определяем, что является реальным» (с. 70). Моя задача как исследователя заключалась в том, чтобы обеспечить взаимодействие, позволяющее таким мифам, нарративам, идеологиям и системам убеждений — как индивидуальным, так и коллективным — проявиться через то, что люди говорили, как они говорили и что они делали. Гиббс (1997) пишет, что взаимодействие между участниками подчеркивает их мировоззрение (с. 3), а роль модератора заключается в том, чтобы стимулировать дискуссию и задавать открытые вопросы, не вынося суждений, с целью потенциально бросить вызов участникам и «выявить широкий спектр значений по обсуждаемой теме» (с. 4–5). Внимательно следя за взаимодействием, я старалась прислушиваться к историям, которые рассказывали люди, а также составляла истории на основе их высказываний, отслеживала присутствующие или отсутствующие нарративы и контрнарративы, чтобы включить их в обсуждение и обеспечить взаимодействие внутри группы. Новаторским элементом моего исследования было не только выслушивание и понимание различных историй и/или ролей, но и создание условий для их взаимодействия друг с другом.

На этапе подготовки к каждой фокус-группе я делал следующее: (а) анализировал каждую тему, чтобы гипотетически предположить возможные нарративы и контрнарративы в каждом конкретном случае, понимая, что эти предположения должны быть скорректированы участниками группы; (б) занимался внутренней работой — чтобы найти общую основу, или, другими словами, понять каждую историю или точку зрения, иначе я не смог бы принять во внимание все мнения; и (c) подготовился задавать открытые вопросы, как рекомендует Гиббс (1997) в ходе дискуссии, и быть готовым к любым поворотам в разговоре фокус-группы; для этого я сначала составил набор начальных вопросов, понимая, что группа будет вести взаимодействие, а я, как исследователь, должен был следовать за ней. В конце концов, как отмечает Шоу (2017), некоторые ученые выходят в поле не с заранее сформулированными вопросами, а “с широкой ориентацией на опыт и с любопытством относительно того, кем являются люди в контексте своих переживаний” (с. 211). Поэтому я сосредоточился на открытых беседах, совместном участии и взаимодействии с историями людей, а не на формате интервью, предполагающем задавание вопросов и получение ответов.

Кроме того, я хотел бы отметить, что иногда вопросы могут быть не по теме и прерывать обсуждение, поскольку звучат критично, затрагивают темы, о которых трудно говорить, или направлены на получение определённых заранее запланированных ответов. Поэтому вместо того чтобы задавать вопросы, для стимулирования дискуссии мне как фасилитатору часто эффективнее высказать определенные предположения о каких-то точках зрения, а затем попросить участников поправить меня. Например, если я спрошу одну из сторон: «Расскажите подробнее, почему вы считаете украинцев нацистами», — этот вопрос скорее затормозит, чем стимулирует разговор, поставив человека, которого я спрашиваю, в неловкое положение, что не будет способствовать плавному ходу дискуссии. Именно поэтому я использовала не только вопросы, но и свои предположения, вытекающие из работы над собой, чтобы с помощью участников проникнуть в суть нарратива каждой из сторон. Я настроился на то, чтобы жить моментом и использовать всю свою подготовку к групповой дискуссии и опыт, накопленный за все эти годы, чтобы также импровизировать, а затем проанализировал и подготовил отчет о том, что сработало, а что нет, и какие нарративы выявились.

В ходе моего исследования достижение насыщения данных сводилось к выявлению различных нарративов, анализу того, влияло ли это на динамику каждой группы, и могли ли две стороны внутри группы прийти к какому-либо консенсусу. Кроме того, продолжительность каждой дискуссии — до 1,5 часа — также служила ориентиром для определения подходящего момента для завершения дискуссии. Однако, как уже упоминалось ранее, многое зависело от навыков фасилитации или модерации таких дискуссий.

Для сбора данных я использовал четыре источника информации: то, что участники экспериментальных групп говорили явно, включая вербальную обратную связь; то, о чём участники групп не говорили или что подразумевалось и/или оставалось невысказанным по определённым (веским) причинам, включая невербальную обратную связь; то, что я наблюдала и переживала в качестве ведущей и исследовательницы; и то, что заметил и пережил наблюдатель внутри каждой группы и в отношении каждой из них. В ходе исследования я проводила полевую работу, чтобы дать возможность данной области проявиться через разных людей, их опыт и взгляды. Чарнявска (1998) определяет поле как пространство, в котором живет “Другой” (с. 21). Она пишет: “Для меня полевая работа — это проявление любопытства к Другому, к людям, которые строят свои миры иначе, чем я строю свой” (с. 21). В результате это может представлять серьезную угрозу для идентичности исследователя (Czarniawska, 1998, с. 41) и способствовать идентификации данной группы и подгрупп. Осознавая это, я использовала фокус-группы как источник сбора данных и основу для конкретных изменений на индивидуальном или коллективном уровне.

Для анализа данных, вместо того чтобы стенографировать весь ход обсуждения в каждой фокус-группе, я прибегла к довольно распространенной практике в методологии фокус-групп: использовала кодирование, категоризацию и выделение тем (Webb & Kevern, 2001, с. 801) и нарративов. В итоге я провела анализ различных паттернов, тем и историй. Для поддержки этого процесса я использовала “методологический приём” — конструированные истории (Crowther et al., 2017, с. 826). Это когда истории не записываются дословно, а создаются на основе высказываний нескольких человек, передавая суть или ключевые паттерны. Что касается создания историй, Кроутер и др. отмечают: “Сосредоточение внимания исключительно на дословно расшифрованных данных может привести к тому, что [исследователи]… запутаются в семантических значениях” (с. 834), что обедняет исследование. Кроме того, скомпонованные истории могут превращаться в индивидуальные и коллективные повествования, передающие общее понимание пережитого. Таким образом, в своём исследовании я стремилась собрать и скомпоновать нарративы, лежащие в основе ложной информации, чтобы иметь возможность понять их, соотнести с ними свои переживания, вовлечься в них и взаимодействовать с ними.

Роль исследователя

Как я уже упоминал выше, говоря о процессе сбора данных, в моем исследовании сам исследователь также выступает в качестве канала сбора и анализа данных. Как исследователь и основной модератор дискуссий в фокус-группах, учитывая мою историю и биографию, я не мог и не хотел быть нейтральным наблюдателем. Более того, мои собственные предубеждения и ограничения, связанные с моим профессиональным опытом, личной и коллективной историей, а также с условиями войны, могли сыграть положительную роль в содействии взаимодействию участников фокус-групп.

Пройдя обучение по методу ProcessWork — методу разрешения конфликтов, использующему знания из антропологии, современной физики и древней мудрости (даосизма), — я применяла эти подходы во время сбора и анализа данных, поскольку за последние 12 лет они стали моим образом бытия и восприятия мира. Я не собираюсь подробно останавливаться на этой парадигме, поскольку она не является предметом моего исследования, и если читатель заинтересуется ею, он/она/они смогут самостоятельно ознакомиться с ней.

Меры по обеспечению соблюдения этических норм

В целях соблюдения этических норм я использовал электронную версию формы согласия, при этом участники нажимали кнопку “Согласен” перед началом всех трёх сессий фокус-групп в соответствии с процедурой, предусмотренной руководящими принципами “Ускоренного комитета по этике” (Expedited IRB), касающейся исследований, сопряжённых не более чем с минимальным риском. В процессе регистрации и перед каждым обсуждением в фокус-группе каждый участник подписывал электронную форму, нажимая кнопку “Я даю согласие”. В приглашении я четко указал, что эти фокус-группы используются в исследовательских целях, и приложил форму согласия, чтобы участники могли её прочитать, ознакомиться с ней и подписать. В своём анализе я сохранил конфиденциальность всех имен участников. Текст формы согласия прилагается к диссертации.

Ограничения исследования

В моём исследовании имеется ряд ограничений: личного, культурного, контекстуального и методологического характера. Как исследователь, проводящий качественное исследование, я сама являюсь источником ограничений, связанных с моим собственным культурным и профессиональным происхождением, личной и коллективной историей как украинки, навыками, сферами обучения, интересами и мечтами, связанными с тем, чтобы сделать войны ненужными путем публичного осмысления сложной информации на местах, прежде чем она перерастёт в чудовищное насилие и убийства, которые не решают проблемы напрямую, а, напротив, приносят ещё больше страданий на планете. В конце концов, у меня есть своя идеология, система убеждений или нарративы, которые некоторым могут показаться “ложными”, неполными, односторонними или наивными. Идея заключается не в том, чтобы изменить или скрыть это, а в том, чтобы прояснить и раскрыть, обозначить мою “ложность” и сделать её видимой для читателей, чтобы они были осведомлены об этом, читая результаты моих исследований и делая собственные выводы.

Кроме того, методология моего исследования носит качественный характер, и многое будет зависеть от моей способности поддерживать взаимодействие в фокус-группах с целью генерации и сбора данных, особенно при рассмотрении тем, которые затрагивают меня лично — как интеллектуально, так и эмоционально, — оставаться открытой к тому, что происходит в ходе исследовательского процесса, и проводить анализ, который приведет к моим ключевым выводам и вкладу. Это означает, что мое исследование носит в высшей степени субъективный характер. Тем не менее я использовала эту субъективность в ходе исследования для работы над собой и своими личными ограничениями, чтобы осознать их, принять, открыто выразить и интегрировать в исследование, с тем чтобы извлечь из этого максимальную пользу. Таким образом, я стремилась осознать свои ограничения и использовать свои предубеждения в качестве дополнительного источника данных для своего исследования, зная о голографической природе индивидуумов и групп, согласно которой то, что присутствует в глобальном поле, отражается в локальных и индивидуальных контекстах (Дворкин, 1989, с. 102).

ГЛАВА IV: РЕЗУЛЬТАТЫ И ОБСУЖДЕНИЕ

В этой главе я излагаю результаты своего исследования и привожу их анализ. В рамках моего исследования рассматривался вопрос о том, как в условиях информационных войн XXI века в чрезвычайно сложном информационном пространстве можно справляться с ложной информацией, фейковыми новостями, пропагандой и слухами, а также как разобраться в этом с помощью концепций «Процесс-ворк» (ProcessWork) или «Глубинной демократии» (Deep Democracy). Другими словами, я пытаюсь найти альтернативные способы реагирования на ложную информацию, выходящие за рамки простой борьбы с ней. Для этого я сформулировал два исследовательских вопроса:

Как раскрытие и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, могут повлиять на отношения с представителями различных и противоположных точек зрения?
Что заставляет человека или группу людей принять на веру ложные убеждения, которые кажутся совершенно неправдоподобными?

В результате качественного анализа трех дискуссий в фокус-группах, организованных в декабре 2023 года, были выделены три ключевые темы. Первые две темы отвечают на первый исследовательский вопрос, а третья тема — на второй. Ниже я привожу каждый вопрос и более подробно описываю эти темы. В кратком изложении три ключевые темы выглядят следующим образом:

Тема #1: В поисках смысла, скрытого за ложью

Поиск смысла, скрытого за ложью, позволяет перейти от фактов к взаимодействию и дает людям возможность увидеть, осмыслить и принять другую историю, точку зрения, позицию или систему убеждений.

Тема #2: Ложность как свидетельство неразрешенной дилеммы

За ложностью скрывается поле взаимоотношений, с которым связана общая тенденция избегать конфликтов. За ложностью скрываются нерешенные проблемы во взаимоотношениях между различными и противоположными точками зрения или системами убеждений. Таким образом, ложность может быть признаком возможного раскола, дилеммы и напряжения, связанного с тем, как оставаться самим собой и при этом сохранять отношения.

Тема #3: Человеческий опыт и способность удерживать противоположности имеют решающее значение

Существует высокий спрос на человеческие качества, талант и умение быть открытым к разным историям, вникать в них и одновременно удерживать обе противоположные стороны, чтобы обеспечить взаимодействие между ними.

Важно отметить, что все три темы не являются отдельными, а могут быть взаимосвязаны. Таким образом, при обсуждении второй темы я обращаюсь к первой и работаю с нарративами, которые можно обнаружить за “ложными” утверждениями собеседника в контексте описания различных историй, которыми делятся участники. Я также считаю, что вторая и третья темы тесно взаимосвязаны, или же одна вытекает из другой. Ниже я соотношу каждую тему с моими исследовательскими вопросами и более подробно раскрываю каждую из них на основе своего качественного анализа. При этом я привожу некоторые фрагменты взаимодействия между участниками всех трех фокус-групп, за которыми следуют мои размышления как исследователя и обсуждение.

Сбор данных

В декабре 2023 года я провел три фокус-группы. Фокус-группы как метод определяются как групповые дискуссии с участием от трех до 15 человек (Гиббс, 1997, с. 4), в ходе которых исследуются конкретные вопросы путем активного стимулирования группового взаимодействия между участниками. Взаимодействие считается ключевой особенностью как самого метода, так и анализа данных (Webb & Kevern, 2001). Несмотря на то что в научной литературе не существует единого подхода к проведению фокус-групп, многое зависит от навыков исследователя и его/её способности стимулировать взаимодействие (Webb & Kevern, 2001, с. 803). Таким образом, в своих фокус-группах я использовала подход «Процесс-ворк» (ProcessWork), также известный как «Процессно-ориентированная психология» или «Глубинная демократия», поскольку прошла соответствующую подготовку и применяю его в повседневной жизни и работе. В отличие от других парадигм групповой работы, ProcessWork представляет собой парадигму, основанную на сигналах, цель которой — привлечь внимание к полярностям в поле, при этом голоса большинства или мейнстрима и меньшинства или маргиналов должны быть услышаны и включены в процесс, чтобы группа могла в полной мере выразить себя (Dworkin, 1989, с. 90). Исследователь выступает в роли наблюдателя, который углубляет существующие точки зрения и выводит на поверхность отсутствующие, включая непопулярные и неудобные, чтобы обеспечить взаимодействие в группе между различными сторонами или точками зрения. Исследователь, работающий в рамках ProcessWork, осознаёт, что поле поляризовано, и в результате взаимодействия между этими полярностями возникают определённые темы, инсайты или выводы.

В рамках плана своего исследования я организовала онлайн-встречи фокус-групп через Zoom следующим образом. После приветствия, благодарности участникам и краткого вступления я сформулировала тему исследования и предложила всем поделиться “самыми большими ложью” или “неправдами” нашего времени, с которыми они сталкиваются, о которых задумываются или которые их беспокоят. Я использую скобки, чтобы показать, что понятия “ложь” или “неправда” могут быть субъективными для каждого участника. Идея заключалась в том, чтобы собрать подтемы на индивидуальном, групповом или национальном уровне, а затем выбрать одну из них и углубиться в неё, чтобы выяснить нарративы или истории, стоящие за данным “ложным убеждением”, и посмотреть, изменит ли это что-либо в отношении данной ложной информации. Предложив это, я создал пространство для участников каждой группы, чтобы они могли поделиться подтемами, представляющими для них интерес в рамках исследовательской темы, оставив каждой группе свободу в выборе подтемы. Таким образом, я стремилась не организовывать и не программировать каждую группу в соответствии с заданной темой, а позволить «полю» или организующему принципу каждой группы раскрыться самому, возможно, неожиданными и невообразимыми способами. Концепция поля или «интенционального поля» подобна «магнитному полю, которое организует и направляет нас по жизни; направляющей волне, которая невидима и неизмерима»; оно движет как отдельных людей, так и группы (Минделл, 2016, с. 19). Я использовала этот подход, чтобы дать разговору возможность течь свободно, определяемому конкретным временем, культурным и политическим контекстом, а также местоположением, вместо того чтобы навязывать свою собственную повестку дня. В подтверждение этого Гиббс (1997) отмечает: «Важно помнить, что участники фокус-групп не всегда выражают свои личные взгляды, поскольку они высказываются в конкретном контексте, культуре и времени» (с. 4). Подобно тому, как люди формируют существующее групповое пространство или поле, поле формирует людей, и для меня было важно исследовать, что присутствовало в данном поле в связи с темой ложной информации, ищя альтернативные способы борьбы с ней в дополнение к существующим стратегиям противодействия.

Пример

Все три дискуссии в фокус-группах были открыты для публики, и примерно 95% из пришедших составляли люди из моего ближайшего окружения — члены Института «Глубинной демократии» со всего мира. Эти люди так или иначе интересовались фасилитацией, внутренней работой или работой с собой, повышением осознанности, глобальными проблемами и непрерывным обучением, поэтому каждая фокус-группа отличалась богатством навыков и знаний. В первой фокус-группе участвовали двенадцать человек из разных слоев общества и таких стран, как Австралия, Каталония, Дания, Германия, Кения, Россия, Таиланд, Украина и США. Во второй фокус-группе было шестнадцать участников из Австралии, Дании, Германии, Италии, Кении, Швейцарии, России, Шотландии, Таиланда, Украины и США. В третьей фокус-группе было три человека из России, Украины и США. Участники всех трех фокус-групп уникальны и могли бы выделиться среди участников других фокус-групп.

В своём анализе и обсуждении результатов в данной главе я обозначаю участников случайными буквами алфавита. В целях обеспечения конфиденциальности эти буквы не имеют никакой связи с именами или фамилиями участников. Всякий раз, когда я цитирую участников третьей фокус-группы, я использую такие описания, как “участник украинского происхождения” и “участник российского происхождения”, не указывая имен, сохраняя при этом информацию о национальном происхождении, поскольку она важна для понимания более широкого контекста разговора.

Анализ данных

В ходе анализа данных, который позволил мне выделить три ключевые темы, я использовала подход ProcessWork. Он помог мне замечать и отслеживать различные потоки информации — как явно выраженные, так и подразумеваемые и скрытые. Подход ProcessWork помог мне выявить полярности и социальные роли. Я опиралась на свои наблюдения за тем, что говорили люди и как они это говорили, уделяя особое внимание некоторым «энергетическим» моментам в разговоре, сопровождавшимся сильными эмоциями — как положительными, так и отрицательными. Я также использовала свои чувства, чтобы увидеть, как все три исследовательских события были взаимосвязаны. Кроме того, я применила нарративный анализ (Clandinin, 2013) и создание историй (Crowther et al., 2017, с. 826) из обрывков того, чем делились участники, чтобы очертить высказанные или невысказанные нарративы с разных точек зрения, выразить их, сделать более полными и, таким образом, немного облегчить взаимодействие с ними. Этот процесс позволил мне выделить ключевые темы для ответа на мои исследовательские вопросы и определить идеи для будущих исследований.

Обзор обсуждений в фокус-группах

После краткого введения каждой группе было предоставлено время для составления списка различных подтем, связанных с обозначенной темой, а затем для выбора того, на чём следует сосредоточиться, чтобы углубить обсуждение. Выбор каждой группы проводился не с целью определения большинства голосов, а с целью выявления уровня энергии, указывающего на то, какая тема вызвала наибольший “ажиотаж” у конкретной группы. Первая фокус-группа работала над подтемой “Как сохранять отношения, сталкиваясь с противоположной информацией”. Вторая фокус-группа работала над темой “Открытая ложь во время войны”, а третья — над обобщениями и категоризацией друг друга на основе национальности (в данном случае — украинской или российской) и тем, как это усиливает напряженность на фоне продолжающейся войны в Украине. Первые две фокус-группы работали на групповом уровне, а третья затрагивала личный уровень и уровень межличностных отношений. После обсуждения, длившегося от 60 до 90 минут, в каждой группе было отведено от 5 до 20 минут на рефлексию.

Обсуждение полученных результатов в контексте исследовательских вопросов

В этом разделе я перечисляю каждый из своих исследовательских вопросов, привожу в качестве ответа ключевые темы и более подробно описываю каждую из них, включая свой анализ и некоторые выдержки из обсуждений в фокус-группах. Первый исследовательский вопрос имеет два ключевых темы в качестве ответа, а второй — одну тему, которая дает первоначальные ответы для дальнейших исследований.

Исследовательский вопрос #1. Как раскрытие и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, могут повлиять на взаимоотношения с представителями различных и противоположных точек зрения?

Тема #1: В поисках смысла, скрытого за ложью

Выявление и формулирование нарратива, лежащего в основе ложной информации, переносит акцент в дискуссии с вопросов “кто говорит правду” и “кто лжет” на процесс взаимодействия и создает пространство для взаимосвязи двух противоположных историй, точек зрения, позиций или мировоззрений. Более того, это переносит власть из рук ложной информации, дезинформации или пропаганды обратно в руки человека, который способен распознавать и называть эти нарративы, а также вступать с ними во взаимодействие — чтобы преобразовывать или обновлять их. Таким образом, человек перестаёт быть жертвой ложной информации и вступает в поле, где становится активным участником взаимодействия между различными историями. В результате этого процесса взаимодействия между различными нарративами, точками зрения или мировоззрениями появляется возможность для лучшего понимания, более плавного обмена, новых идей и решений в отношениях.

В ходе обсуждения во второй фокус-группе один из участников выступил от имени той стороны — я бы назвал это «ролью» — которая оправдывала ложь ради победы в войне. Он сказал:,

Ну, знаете что, мы находимся в состоянии войны, и конечной, главной целью является победа в этой войне. Все, что способствует достижению этой цели, — подходит. Поэтому, если мне придется солгать, чтобы поднять боевой дух моих солдат, я это сделаю. Если мне придётся солгать, чтобы укрепить свою репутацию и получить поддержку от стран, с которыми у меня заключён союз, я это сделаю. Это моя конечная цель. Поэтому я не задумываюсь о том, правдиво это или нет. Мы находимся в состоянии войны.

По мере того как мы углублялись в эту роль, группа обнаружила стоящую за ней более обширную историю о “борьбе добра со злом”. Один из участников заметил, что ей, возможно, тысячи лет. Она была невидимой, но при этом ощутимой. У неё не было человеческого облика, однако её можно было распознать в менталитете некоторых людей, народов и стран. В ходе дискуссии в фокус-группе этой роли или позиции был дан голос благодаря нескольким участникам, которые так хорошо её воплотили. Ниже приводится фрагмент дискуссии, который продемонстрировал процесс углубления этой роли, поиска истории, стоящей за ней, взаимодействия с ней и, в результате, её трансформации.

Участник Z сказал:

Я размышлял над тем, о чём говорил [имя первого участника] в начале. В чём заключается правда лжи, общая линия повествования — в жизни или в победе на войне? Какую идею мы пытаемся донести… [Я хочу выделить] два момента: какова общая линия (общая история), частью которой является эта ложь? Сопротивление, спасение собственной жизни или победа в войне? И ещё один момент: эффект от лжи, причём ложь оказывает большее воздействие, когда она построена на частичной правде.

Участник А ответил участнику Z:

Моя ложь лучше твоей. Я 100% верю в свою ложь: ты — фашист, ты — воплощение зла, а мы — идеальные люди, дарящие счастье миру. Мы должны убить тебя, и это наша правдивая история 100%, и если твоя ложь — всего лишь 10%, тебе конец, потому что ты этого не признаёшь. Суть моей роли в том, что это не просто ложь; это вера, и у меня нет никаких сомнений в своей вере; мне всё равно, ложь это или нет; она делает меня настолько сильным, что я буду сражаться до смерти за свою правду.

Участник B продолжил:

Я бы даже сказал: да, вы правы, я обладаю огромной силой, я даже не человек. Я даже не политик, я даже не государство. Я — великая история о борьбе добра со злом, о последней, решающей битве за выживание мира и спасение. Все вы в какой-то мере верите в меня. Все вы жаждете меня, и я использую любое ваше слово, любое, даже самое незначительное, ваше действие, чтобы вписать его в эту великую историю. И вы сдадитесь мне. Национальные научные поиски истины и объективной реальности — ничто; я на тысячу лет старше ваших исследований, вашей истины и ваших аргументов. Я нахожусь в вашей психике, в вашем ДНК, в вашей крови — у всех вас.

В ответ на эту точку зрения проявилась личность человека, обладающего чувствами и сомнениями и решительно противостоящего позиции “великого нарратива”, как назвал её участник B. Участник C ответил:

Меня это так злит. Ты — это рассказ, но ты не человек. Ты всего лишь рассказ; ты не человек. Для человека это часть мысли о сомнении. Я верю, что сомнение присуще людям, а ты — всего лишь рассказ. Это не одно и то же. Человек — это не рассказ; человек — это человек. Человек бывает убежден, но бывает и в сомнении. На мой взгляд, сомнение присуще нам, людям. Меня это так злит.

В качестве краткого отражения вышеописанного взаимодействия между участниками можно отметить, что пришло осознание того, что проявление человечности, несмотря на все несовершенства, вероятно, является единственным способом противостоять откровенной лжи. Более того, именно в этот момент, отстаивая свои собственные несовершенства (сомнения и естественные противоречия), человек вновь обретал свою силу, вместо того чтобы оставаться беспомощным перед лицом откровенной лжи. Участник B поделился с участником C следующим:

Участник C, я был глубоко впечатлён тем, как вы высказались. Когда вы это сказали, я почувствовал, что вы обладаете достаточной силой, и вы даже поставили меня на место. Я почувствовал ваше человеческое достоинство и способность сомневаться.

Приведенный выше диалог стал примером того, как обнаружение истории, скрывающейся за откровенной ложью одной из сторон, позволило правильно интерпретировать ситуацию и реагировать на неё. Он также продемонстрировал, что выражение собственных сомнений, страхов и чувств — это мощная позиция, с которой можно противостоять лжи. В реальном человеческом взаимодействии, когда человек может опираться на личный опыт, фальшь, пропаганда или откровенная ложь уже не обладают прежней силой. Или, другими словами, это уже не имеет значения, поскольку между разными людьми, представляющими разные позиции или точки зрения, возник процесс взаимоотношений — взаимодействия и обмена мнениями, — который обеспечил более плавный ход разговора.

Интересно, что именно люди смогли воплотить и озвучить “великую нарративную линию”, как назвал её один из участников, или историю, скрывающуюся за откровенной ложью, поскольку сама она не могла этого сделать. Более того, именно люди помогли осознать, что некоторые истории устарели или скоро исчезнут, придя и уйдя, какими бы вездесущими и вневременными они ни казались в данный момент. Участник D сказал:

Я очень горжусь тем, что сомневаюсь. Это человечно, и именно так мы развиваемся; мы продвигаемся вперёд благодаря сомнениям, переосмыслению старых убеждений и обдумыванию новых; именно так мы растём как человечество. У тебя сильный и мощный голос, но ты скоро умрёшь (смех); ты больше не будешь развиваться; ты стареешь и умрёшь, а мы, люди, которые сомневаются, пойдём вперёд.

После того как стало ясно, что за открытой ложью и фальсью стоят истории, у которых есть начало и конец, в группе произошло нечто. Появилась новая перспектива: центр тяжести сместился с фальши и связанных с ней нарративов на человека, который мог не только видеть и называть эти нарративы, давать им голос и так хорошо их формулировать, но и, возможно, преобразовывать их, поскольку некоторые из них подходили к концу и могли вскоре исчезнуть. Например, нарратив “добро против зла”, упомянутый в приведенных выше цитатах и диалогах, или нарратив “оккупации”, о котором участники говорили в начале и который до сих пор присутствует в самых разных формах, или экзистенциальный принцип войны: “Чтобы я мог жить, ты должен умереть”, или, как заметил один из участников, принципы взаимного доверия, Женевская конвенция, правила ведения войны, принятые после Второй мировой войны, — все это нарративы, которые больше не работают. Группа заметила, что мы, люди, обладаем силой преобразовать эти нарративы и принести изменения, прежде чем они естественным образом исчезнут в результате разрушений, бедствий и войн на этой планете. Позиция человека, выражающаяся в словах “Я вижу и знаю тебя; ты — старая нарративная модель”, была весьма мощной: она ставила человека на один уровень с нарративом (а не делала его его жертвой), позволяя ему видеть его, вступать с ним во взаимодействие и, делая это, — преобразовывать его.

Именно в этом заключается сила человека, которая проистекает из такого мышления: “О, я знаю эту историю; она устарела и нуждается в обновлении”, — благодаря чему сама история теряет свою силу, а человек становится сильнее, поскольку способен справиться с ней, изменить её и преобразовать, замечая её, переосмысливая, противостоя ей и взаимодействуя с ней.

Один из примеров того, как можно преобразовать одну из таких нарративных моделей и систем убеждений — “мы — хорошие, а вы — злые”, был приведён в ходе дискуссии в фокус-группе, когда один из участников сделал блестящее выступление, вступив на сторону “злых”, наполнив её жизнью и эмоциями, изменив атмосферу между двумя сторонами и создав момент взаимопонимания в группе. Ниже я привожу эту часть дискуссии.

Участник E сказал:

Я бы хотел кое-что попробовать. Я хочу ответить участнику А и участнику В. Вы оба говорили, что я злой и что я фашист. И я хочу сказать: это правда. Я — зло. Я просто притворяюсь, что я лучше вас, но это не так. Я лгу об этом, я лгу о демократии и мире, я никогда не считал вас кем-то важным, с кем стоило бы общаться. Я никогда не считал вас ценными, а теперь я вижу вашу силу и понимаю, в чём тут дело. Наверное, я никогда не замечал этого в достаточной мере, и теперь у меня здесь большие неприятности.

Участник А сказал:

Спасибо, что так сказали. Хотя бы за то, что уделили мне немного времени. То, как вы пытаетесь наладить со мной контакт, пробуждает во мне интерес к общению. Это заставляет меня осознать, насколько важно общение, и я хотела бы не сдаваться и поговорить с вами.

Участник E сказал:

Я всегда смотрел на тебя свысока, теперь я это понимаю. Это была ошибка.

Участник А сказал:

Спасибо. Теперь я чувствую, что ты видишь мою силу и признаёшь её, и я действительно понимаю, насколько я силен, и это делает меня чуть более человечным. Я не хочу использовать свою силу, чтобы убить всех на этой планете. Мне просто хочется, чтобы наши отношения были заметны, и чтобы мы могли общаться с тобой.

Участник E сказал:

Мне кажется, я так много упустил. Я упустил возможность поближе познакомиться с тобой. Это было глупо с моей стороны. А теперь я вынужден это сделать из-за сложившейся ситуации. Ты заставила меня лучше тебя узнать.

Через некоторое время участник А заметил, что этот разговор превращался в “эволюционирующую” пропаганду, поскольку она теряла свою силу перед лицом человечности людей. Он сказал:,

Пропаганда возникает тогда, когда мы не хотим общаться. Когда происходит общение, пропаганды нет — есть лишь желание выслушать друг друга; а когда ты не веришь, что тебя услышат, ты прибегаешь к пропаганде и с каждым новым взаимодействием совершенствуешь её.

Действительно, способность уловить “злую” сторону, придать ей человеческие черты, вдохнуть в неё жизнь или раскрыть её, чтобы увидеть за ней человека, изменила атмосферу и создала новое пространство для возможных новых шагов вперёд и новых отношений. В данном случае, как отметили некоторые участники, между западным и восточным мирами возникло больше взаимопонимания и связи.

На этапе рефлексии в ходе дискуссии один из участников заметил, что тема ложности имеет межличностный аспект. Это подводит меня ко второй теме результатов моего исследования, касающейся взаимоотношений, которая подтверждает тезис о том, что за ложностью может скрываться неразрешенный аспект взаимоотношений между различными и противоположными точками зрения, системами убеждений или уровнями (я и другой).

Тема #2: Ложность как свидетельство неразрешенной дилеммы

За ложностью скрывается поле взаимоотношений и связанная с ним общая человеческая склонность избегать конфликтов. За ложностью стоят неразрешенные проблемы во взаимоотношениях между различными и противоположными точками зрения или системами убеждений. Ложность может быть результатом неразрешенного фундаментального противоречия, связанного с вопросом: “Как оставаться самим собой и при этом сохранять отношения с другими людьми и миром”.”

Самоанализ и работа над этим вопросом в индивидуальном порядке и/или в группе, преодоление существующих разногласий и противоположностей могут стать одним из многих способов принять различные точки зрения и найти новые способы интерпретации, что может стать альтернативной стратегией борьбы с дезинформацией.

Таким образом, ложная информация, возможно, и не является абсолютным злом, но служит сигналом о необходимости налаживания более гармоничных отношений между противоположными сторонами, различными точками зрения и системами убеждений. Иными словами, ложная информация может использоваться как катализатор усиления поляризации, отчуждения, раскола в обществе и насилия или, напротив, для укрепления взаимоотношений и формирования сообщества.

В ходе первой дискуссии в фокус-группе выяснилось, что люди склонны прибегать к лжи, чтобы избежать конфликтов, а вместе с тем — не ранить других и не разрушить отношения, то есть защитить себя, других и сами отношения. В качестве зеркального эффекта некоторые участники отметили, что не оспаривают ложные высказывания других по тем же самым причинам. Один из участников сказал: “Когда кто-то говорит неправду, я это понимаю, но чувствую, что если я скажу правду, это будет обидно или разрушит что-то”. Тот же участник заметил:,

Если кто-то задает вопрос, я оказываюсь в сложной ситуации, так как должен сказать именно то, что вызовет конфликт, а это требует тщательного обдумывания [за короткий промежуток времени]. Поэтому я испытываю сильное напряжение, и именно поэтому говорю неправду.

Еще одна участница рассказала, как она лгала о своем семейном положении, поскольку социальные нормы оказывали на нее давление. Несмотря на то что она была одинокой, она могла говорить, что замужем. Она добавила: “Иногда мне хотелось бы быть более честной и открытой и покончить со всеми своими ложными утверждениями. Но я уже несколько лет лгу, как Пиноккио… Мне это стыдно”. Из обсуждения в фокус-группе стало ясно, что люди были готовы принимать ложь и не оспаривать её из-за сильного невидимого давления, вынуждающего дать один простой ответ на сложную ситуацию, учитывая ограниченное время и стремление соблюдать социальные нормы. Другими словами, ложь рассматривалась как окончательное избавление от всего этого давления и дилемм в данный момент.

Анализируя вышеупомянутый аспект моей второй темы, я понимаю, что на заднем плане присутствует общий невысказанный, но самоочевидный нарратив, который может звучать примерно так: конфликты — это плохо; они разрушают отношения, поэтому ложь может быть одним из способов их избежать. В подтверждение этой нарративной линии одна из участниц сформулировала свою подтему следующим образом: “Конфликты против отношений”, тем самым противопоставив конфликты отношениям. Как исследователь, я вижу, что с другой стороны в обществе в целом отсутствует другой тип нарратива, который показывал бы, как конфликты являются неизбежной частью отношений и как их преодоление может прояснить и потенциально углубить отношения, позволяя расти индивидууму, паре или группе. К тому же, молчание или ложь уже сами по себе являются скрытым конфликтом, которого невозможно избежать, поскольку человек уже находится в его эпицентре. Другими словами, избежать конфликтов невозможно, и есть только один путь — вступить в них и пройти через них. Кроме того, замалчивание или избегание конфликтов в долгосрочной перспективе может нанести другому человеку и отношениям даже больший вред, чем открытый конфликт. Таким образом, я прихожу к выводу, что обращение к нарративу (или мировоззрению) о конфликтах, разрушающих отношения, может стать альтернативным способом решения проблемы ложности вместо борьбы с ней. Для этого можно привести истории и примеры того, как открытое прохождение через конфликты может открыть новые возможности для себя и другого человека и, как ни парадоксально, обеспечить большую стабильность отношений, поскольку осознанное причинение боли другому может привнести больше открытости и плавности в общение, в конечном итоге принося истинное облегчение. Однако чтобы идти навстречу конфликтам и проходить через них, может потребоваться некий врождённый талант или знания, навыки и постоянная практика, поскольку не существует единственного фиксированного решения для отношений и конфликтов. Это приводит меня ко второму важнейшему выводу в рамках этой темы моего исследования, который одновременно поражает и трогает меня.

Помимо стремления избежать конфликтов, участники отмечали, что за лицемерием скрывается нерешённый вопрос, возникающий в различных контекстах: как оставаться собой и сохранять отношения — несмотря на противоположные точки зрения, традиционные табу, социальные нормы, семейные ценности, а также более мощные силы, такие как государственные законы и страны с большей властью? Этот вопрос стал основной темой первой дискуссии в фокус-группе, в ходе которой люди делились историями о том, как они сталкивались с этой проблемой и пытались найти на неё ответ на личном, семейном, общинном, а также национальном и глобальном уровнях.

Ниже я привожу несколько историй, рассказанных участниками первой фокус-группы, которые затрагивают разные уровни — как личный, так и коллективный. Я делаю это, чтобы подчеркнуть важность вопроса “как оставаться собой и сохранять отношения”, который, возможно, может стать причиной создания и распространения ложных представлений. Я также показываю, как люди сталкивались в своей жизни с этой сложной и неразрешимой дилеммой: как оставаться собой и взаимодействовать с окружающими. В следующем за этим анализе этих историй я уже использую выводы, сделанные по первой теме, пытаясь выявить нарративы, стоящие за “ложными” историями (видимыми или скрытыми), в качестве первого шага к тому, чтобы дать пространство различным, противоположным историям и взаимодействовать с ними.

Таким образом, я провожу связь между первой и второй темами, утверждая, что они взаимосвязаны, хотя и не обязательно линейно. Поиск нарратива, скрытого за ложью, переносит разговор с фактов на взаимодействие и придаёт ему большую плавность, в то время как работа над дилеммой — как оставаться собой и при этом сохранять отношения с другими точками зрения — придаёт большую плавность самому общению. Для этого может быть полезно сформулировать различные истории, стоящие за “истинными” представлениями о себе и “ложными” представлениями о других, и соотнести их друг с другом, чтобы найти возможные решения. В некотором смысле нарративы, лежащие в основе ложности, указывают направление взаимоотношений, а работа над нерешённой дилеммой — как оставаться собой и при этом поддерживать отношения с другими, поиск нарративов обеих позиций и взаимодействие с ними — влияет на ложность, её возникновение и распространение. Обе темы указывают на альтернативные способы борьбы с ложностью.

Одна из участниц из Западной Европы поделилась своей личной историей о том, как в детстве её мать установила правила, согласно которым перед посторонними нужно было всегда выглядеть счастливой семьёй и никогда не рассказывать о трудностях и проблемах, возникающих внутри семьи. Участница сказала:

Итак, она [мать] требовала от меня такой преданности. Если бы я не проявила её, меня бы, в некотором смысле, не любили. Поэтому на меня давило огромное эмоциональное давление. И в какой-то момент я сама уже не знала, что правда, а что нет.

Когда эта девушка стала взрослой, она порвала отношения с матерью и в конечном итоге стала жить по своим правилам, а не по семейным традициям, установленным матерью. Другой участник из Восточной Африки рассказал, что в его сообществе мужчина не может жениться, если он не прошел обрезание. В таком случае женщина — будь то тётя или бабушка — могла подойти, снять с него нижнее бельё и избить его, чтобы он не смог завести детей и в итоге прожил несчастную жизнь. Участник поделился своим мнением и тем путем, который, как оказалось, стал ответом на эту проблему:

Я хочу соблюдать традиции и при этом оставаться собой. Почему ты хочешь указывать мне, что [мне] делать? Мне это не нужно; я просто хочу быть собой, имея свободу делать то, что хочу. Я не хочу следовать твоей мечте; я хочу воплощать в жизнь свою мечту.

Этот участник действительно пошел за своей мечтой и, в результате, поделился своей историей с участниками фокус-группы.

Еще одна участница из Восточной Европы рассказала историю о том, как ее бабушка никогда не выражала своих чувств мужу, и это стало семейной традицией. Она сказала:,

Моя мама поступала так же — в нашей семье принято не говорить о том, что я на самом деле чувствую… Но это больно. Моя самая заветная мечта — начать говорить… а не просто закрываться в себе и не обращать внимания на то, что происходит.

Интересно, что одна участница из Западной Европы рассказала, что у неё было два «высоких» мечтания, то есть идеальные представления о жизни или о мире, и она упомянула об этом в разных частях дискуссии.

Сначала она сказала: “Если я действительно ценю эти отношения, я сделаю всё необходимое, чтобы их сохранить, несмотря на наши разногласия. Я приложу все усилия; мне это нравится; это моя самая заветная мечта о отношениях”. Спустя некоторое время она добавила:,

Я только что осознала, что моя великая мечта — следовать за собой, несмотря на традиции или на то, что, по мнению общества, я должна [делать]. Мне действительно очень трудно избавиться от того критического голоса, который я проецирую вовне. У меня есть склонность прислушиваться к тому, что думают другие, и я держу свои мнения при себе, чтобы меня не критиковали. Следуй своему мнению и не привязывайся так сильно к тому, что говорят другие люди. Прекрати взаимодействовать со своим внутренним критиком.

Интересно, что в разные моменты дискуссии эта участница делилась своими внутренними поисками своего уникального пути и ответом на вопрос о том, как оставаться собой и при этом сохранять отношения, что было отмечено как ключевой вопрос, лежащий в основе фальши.

Еще один участник из Восточной Азии¹ она рассказала о том, как ей было тяжело жить в стране, где действует закон, запрещающий свободу слова. В связи с этим она привела пример одной женщины, которая, осмелившись высказать своё мнение, была приговорена к нескольким годам тюремного заключения. Эта участница поделилась своим чувством беспомощности: как ей оставаться собой, отстаивать свои убеждения и при этом соблюдать закон.
Она рассказала о своих внутренних переживаниях,

Что касается меня, в моей ситуации, я боюсь пойти [и высказаться открыто]. Потому что я не верю, что, если я пойду туда, другие люди меня спасут. Так что для меня это дилемма. Потому что я тогда не доверяю другим людям. Мне тоже нельзя доверять, потому что я боюсь пойти. И я не хочу такой быть. Но это так страшно. Потому что многие люди хотят этого, и есть закон, есть система [которая не позволяет свободно высказываться], это не личные отношения. Это очень тяжело. Если я останусь здесь и ничего не буду делать, я стану частью проблемы. А те, кто борется, приносят себя в жертву. Но я всё равно боюсь. Это очень сложно.

Одна из участниц из Океании рассказала, что в условиях войны на Ближнем Востоке, находясь в отношениях с человеком, придерживающимся противоположной точки зрения, было практически невозможно не замкнуться в себе и не дистанцироваться от его мнения. Она сказала:,

Мне очень хотелось бы узнать, как лучше выстраивать личные отношения, когда у каждого из нас совершенно противоположные взгляды на то, что происходит в том или ином глобальном, политическом или социальном контексте, в котором мы оба активно участвуем, но с разных точек зрения.

Еще один участник из Восточной Европы рассказал, как лично он страдал от того, что мировые державы искажали информацию о том, что происходило в его стране, в зоне военных действий, и как это становилось движущей силой для принятия или непринятия мер по поддержке его страны, а для людей это могло быть вопросом жизни и смерти.

Все вышеупомянутые истории на личном, семейном, общинном, групповом, национальном и глобальном уровнях, которыми участники поделились в ходе первой дискуссии в фокус-группе, подчеркивают внутренние противоречия, обусловленные фоновым вопросом о том, как оставаться самим собой и сохранять отношения в условиях противоположных точек зрения, традиционных табу, социальных норм, семейных ценностей, а также более мощных сил, таких как государственные законы и страны с большей властью. Эти истории свидетельствуют о сложности стоящей перед нами задачи и о том, что единого и правильного ответа на этот вопрос не существует, но каждый человек ищет свой уникальный путь, который может зависеть от контекста, с учётом конкретного времени, места, культуры и личного жизненного пути.

Приведенные выше истории, которыми поделились участники, также свидетельствуют о том, что в большинстве случаев в современном глобальном социальном контексте существует негласная установка: человек вынужден выбирать между следованием за своим “я” и следованием правилам, семейным ценностям, социальным нормам, законам государства или правилам глобальной игры. Такая нарративная линия с внутренней борьбой отражена в истории участницы из Западной Европы, о которой я упоминала выше, и в том, как она рассказывает о том, что ей трудно соблюдать социальные нормы, оставаться собой и не лгать о своём статусе отношений, что она устала лгать «как Пиноккио» и хотела бы бросить это, но ей пришлось сделать выбор. Таким образом, в большинстве случаев за этим стоит нарратив, гласящий, что нужно выбирать то или другое, и другого выбора нет. Однако это звучит как устаревший нарратив. А нарративы с историями и примерами того, как человеку удаётся совместить и то, и другое и найти свой собственный путь в каждой конкретной ситуации, встречаются редко.

Однако сам по себе этот вопрос поразителен: как оставаться собой и при этом сохранять отношения — несмотря на противоположные точки зрения, традиционные табу, социальные нормы, семейные ценности, более мощные силы, такие как законы государства, и страны с большей властью? Ведь он позволяет (а) понять человека и его/ее/их сложное положение, на которое нет одного простого ответа; (б) обозначить существующий конфликт; (в) учесть обе полярности и противоположности — быть собой и сохранять отношения, — и тем самым, в некотором смысле, способствовать процессу поиска решения для каждого человека и в каждой конкретной ситуации.

Мне кажется, что вопрос, сформулированный участниками фокус-группы, чрезвычайно интересен. Ведь это может стать ещё одним альтернативным способом борьбы с ложью — поиском того, что значит оставаться верным себе и при этом сохранять связь с другими точками зрения, традициями, а также культурными, социальными и политическими нормами.

Есть одна мысль: если бы люди знали ответ на вышеуказанный вопрос, или если бы на него существовал простой ответ, или если бы люди жили не в отношениях с другими, а в одиночестве, возможно, не было бы никакой лжи вообще. Иными словами, трудность в том, чтобы оставаться собой и поддерживать отношения с другими, является источником ложной информации. В то же время, с другой стороны, ложность может быть “дверью” к такому вопросу, к процессу взаимоотношений, а также к процессу поиска собственного ответа на более глубокий вопрос (или один из вопросов), лежащий в основе, и к собственному обучению и развитию. Или, по крайней мере, люди, задающие себе этот вопрос, могут лучше осознать различные части себя и ввести их во взаимодействие с другим человеком, с группой, сообществом или с миром.

Один из ключевых моментов в дискуссии фокус-группы и пример того, как это можно сделать, прозвучал от участницы из Восточной Азии. Размышляя над вопросом о том, как ей оставаться собой в контексте сложившейся ситуации со свободой слова и её отсутствием в стране, она предложила своё решение: “Ну, может быть, я могла бы больше общаться с другими людьми, которые тоже боятся. Возможно, это укрепит доверие к окружающим. Да”. Такой ответ, возможно, может служить одним из примеров того, как можно совместить обе стороны: оставаться верной себе и при этом сохранять связь с окружающими и более широким контекстом. Однако это был не механический ответ; это ответ, родившийся из чувства. Участники фокус-группы были тронуты этим, и один из них сформулировал мгновенное решение: “[Тогда дело сводится не к] достоверности [информации], ложной или правдивой, а к тому, как мы к ней относимся”. Таким образом, ощущение себя и собственной беспомощности, а также признание этого, может стать способом построения отношений. Это позволяет оставаться верным себе перед лицом более мощных сил, которые невозможно преодолеть или изменить.

Исследовательский вопрос #2. Что позволяет отдельному человеку или группе людей принять на веру ложные убеждения, которые на первый взгляд кажутся невозможными?

Тема #3: Человеческий опыт и способность удерживать противоположности имеют решающее значение

Существует высокий спрос на гуманистический потенциал — талант или навык — быть открытым к разным историям и одновременно учитывать обе противоположные точки зрения, чтобы обеспечить взаимодействие между ними. Другими словами, существует потребность в человеческом опыте и навыках, позволяющих видеть, называть и рассматривать нарративы, стоящие за ложной информацией. В ходе всех трех дискуссий в фокус-группах я заметила, что нужны люди, способные выражать свои личные переживания и чувства, сомнения и несовершенства, и которые, как ни парадоксально, не сомневаются в собственной силе перед лицом ложной информации и пропаганды. Эти люди способны учитывать всю сложность ситуации и различные точки зрения; они могут проникнуться одной или обеими сторонами, обратиться к своим чувствам и личному опыту и вынести их на мировую арену — чтобы дать возможность взаимодействию между различными нарративами и найти пути к улучшению отношений. Кроме того, отвечая на мой второй вопрос, можно сказать, что не проявлять открытости по отношению к “ложным убеждениям” другого человека — это вполне человечно. В данном случае человека не следует заставлять делать это или быть “политически корректным” в этом вопросе и притворяться, что он это делает, если он на самом деле не может. Вместо этого можно углубиться в себя и найти собственную «истину», а также обратиться за внешней поддержкой к другу, наблюдателю или посреднику, обладающему врождённым талантом или умением одновременно удерживать и прочувствовать обе полярности, чтобы способствовать взаимодействию и процессу построения отношений, скрытому за ложностью.

Несмотря на то что в ходе обсуждения в третьей фокус-группе были затронуты все три темы, оно дало ответ на мой второй исследовательский вопрос: что позволяет человеку или группе людей принять на веру, казалось бы, нелепые ложные убеждения? Как оказалось, дело было не в том, чтобы просто быть открытым к ложному убеждению другого человека (в данном случае — к обобщению на основе национальности), а в том, чтобы уметь понять, как это влияет на самого себя, прочувствовать это и выразить, учитывая сложность различных контекстов и социальных позиций, которые занимала каждая из сторон. Дело было не в открытости как таковой. Дело было в том, чтобы проявить человечность и иметь рядом кого-то, кто мог бы быть открытым — и это мог быть кто-то со стороны, фасилитатор, друг или сторонник, обладающий врождённой способностью и навыками быть естественно и эмоционально (а не формально) открытым по отношению к обеим сторонам. Наличие внешнего или внутреннего наблюдателя и друга, способного лучше прочувствовать и понять одну или обе позиции, оказалось решающим фактором для того, чтобы рассмотреть противоположную точку зрения и установить с ней связь.

Третье групповое обсуждение было посвящено в основном проблеме взаимоотношений между двумя людьми и двумя точками зрения, представляющими страны, находящиеся в состоянии войны друг с другом: Украину и Россию. Обе стороны открыто обвиняли друг друга в обобщениях и “неправдивых” высказываниях о себе в зависимости от национальности, например: “все русские такие-то и такие-то” или “все украинцы делают то-то и то-то”. Прямое взаимодействие вокруг существующих проблем и напряжений стало важным для каждой стороны, чтобы делиться своими мыслями и слушать друг друга, вместо того чтобы молчать и дистанцироваться. Это относится к навыкам разрешения конфликтов: замечать конфликт и быть открытым для работы над ним. Хотя каждой стороне было трудно и больно слышать обвинения со стороны другой, оказалось, что прямое взаимодействие одновременно приносило облегчение, поскольку позволяло пролить свет на ситуацию и понять, что происходило на другой стороне и какие проблемы необходимо было решать.

В ходе дискуссии одна сторона обратилась к другой с просьбой проявить больше человечности и чуткости по отношению к собеседнику, воспринимая его не только как представителя определенного социального положения и национальности, но и как человека. Для одной стороны это означало бы проявить больше чуткости и увидеть в собеседнике человека, а не просто представителя той или иной национальности. Для другой стороны это означало бы — суметь раскрыть свою собственную боль, чтобы собеседник мог увидеть, что и на этой стороне тоже человек. Как оказалось, поделиться болью было сложно — для украинского участника, чтобы не вызвать чувство вины у друга, а для российского участника, чтобы не усугубить боль украинского друга, выступая со стороны угнетателя. Как чувствовать и выражать собственную боль в сложной ситуации, не вызывая у другого чувства вины, и как чувствовать и выражать собственную боль в сложной ситуации, будучи изначально представителем той стороны или страны, которая является угнетателем? — вот какие невысказанные вопросы стояли перед обеими сторонами. Они перекликались с вопросом о том, как оставаться самим собой и взаимодействовать с другим, который был поднят в ходе первой дискуссии в фокус-группе. В результате того, что обе стороны не знали, “как” поступить, возникли “неистины” или, в данном случае, обобщения и категоризации.

Если разобраться подробнее, у одной стороны была своя позиция: «Я не могу показать свою боль, потому что боюсь вызвать у другого чувство вины, ведь в чем-то это его вина, или потому что он принадлежит к той стороне». Или: «Я считаю, что не могу позволить себе что-либо чувствовать, потому что на меня нападают, и я должен оставаться сильным». У другой стороны был свой нарратив: «Я не могу показать свою боль другому, потому что я принадлежу к стороне угнетателя, у меня всё хорошо, и я не должен показывать свою боль, потому что это неприлично». Эти невидимые нарративы, действующие на заднем плане, создавали трудности (или, в «Процесс-работе», мы называем их «границами» — порогами, которые невозможно переступить из-за каких-то страхов или чего-то, что мешает это сделать), в результате чего две стороны больше не могли взаимодействовать друг с другом. Когда эти нарративы были вынесены на обсуждение, и одна из сторон — украинская участница — ответила на невысказанный нарратив, сказав, что для неё важно увидеть боль другой стороны, поскольку она реальна, а боль есть боль, которую она так хорошо знала, поэтому демонстрация этой боли позволила ей увидеть и почувствовать другого, и возникло новое пространство и мгновенная связь между двумя сторонами. Я приведу фрагмент взаимодействия из дискуссии, чтобы проиллюстрировать этот момент:

Участник русского происхождения сказал:

Я не могу этого сделать [раскрыть свои чувства], потому что не могу себе этого позволить. В этом и заключается проблема.

Участник украинского происхождения сказал:

Должна сказать, что когда я это чувствую и осознаю, это меня меняет… потому что есть ты, есть я, есть боль. Я забываю обо всём остальном. Я вижу тебя, и для меня важно видеть, как ты страдаешь. Но тогда я могу это увидеть. Наверное, я не могу понять это до конца, но я вижу это.

Участник русского происхождения сказал:

Можешь ли ты объяснить — почему это важно? Потому что я всегда думаю, что об этом не стоит говорить. Я не должна… из-за… Я не в том положении, чтобы жаловаться тебе. Потому что я понимаю, сколько боли у тебя. И я не хотела бы обременять тебя своими проблемами.

Участник украинского происхождения сказал:

Я не восприняла это как жалобу, а ты сам это на меня навесил. Я почувствовала, что… ты испытываешь боль, я испытываю боль, мы связаны, как бы странно это ни было. Было бы здорово общаться через другие чувства, [например], через радость.

Ведущий сказал:

Ты расчувствовался. Знаешь, что это такое?

Участник украинского происхождения сказал (взволнованный и со слезами на глазах):

Да, потому что я знаю, что такое боль. Я знаю это, и когда вижу её, я лучше тебя понимаю. Не знаю — может, причины разные, но это неважно. Боль — это боль. Хорошо видеть твою боль; решать её — не моё дело, да и я не могу. Но я могу её видеть и чувствовать тебя. И это делает меня более чувствительной. Трудно показывать свою боль. Потому что я думаю: да, [я] заплачу, а ты почувствуешь вину или что? Обобщение [для меня] — это способ скрыть боль, а не раскрыть её. Оставаться более формальной и нейтральной. Понимаешь. Не показывать чувства — это была моя защита. Обобщение вместо того, чтобы делиться своей болью. Я не показываю боль, потому что мне не всё равно: ты будешь чувствовать себя виноватым, а ты не виноват, и ты берёшь на себя ответственность, а это слишком тяжело. Трудно делиться болью, когда мы находимся по разные стороны.

Участник русского происхождения сказал:

Теперь мне легко об этом рассказывать, потому что раньше я сама себя не понимала, а теперь понимаю, что со мной происходило… Понадобилось время, чтобы по-настоящему понять себя… Помню, что я делила всё на категории, потому что боялась говорить о своей боли и раскрываться.

Участник украинского происхождения сказал:

Для меня не показывать боль на публике было вопросом выживания. Я пыталась справиться с этим и понять, когда наступит подходящий момент, и сейчас — именно этот момент. Я учусь жить с болью и показывать её — публично, в дружбе, в отношениях, особенно учитывая, что мы всё ещё… как нам быть вместе как друзьям… но для меня это надежда — если у нас получится. Наши отношения — это большая надежда для меня.

Участник русского происхождения сказал:

Для меня это тоже большая надежда. И не просто надежда — это реальность, и я держусь за неё. Когда я думала: «Мир погрузился в полный хаос», я понимала, что у меня есть ты.

Участник украинского происхождения сказал:

Можем ли мы остаться друзьями в условиях этого раскола, разделения и войны? Да… теперь я лучше осознаю боль — свою боль, а также твою боль, и… Боль той стороны — я буду лучше её осознавать. Это сделает меня более чутким. Это огромно: поколения моего народа — скрывали боль, чтобы жить дальше и выжить. Теперь я вижу, что это, по сути, единственный путь [научиться чувствовать и выражать боль].

В конце оба участника поблагодарили друг друга и отметили, что стали лучше осознавать свои “обобщения”, а также выразили благодарность за возможность глубже проникнуть в суть отношений и немного лучше понять каждую из сторон и общую проблему (хотя и в разных контекстах). По сути, обе стороны были на одной стороне — на стороне человечности, на стороне обучения тому, как чувствовать и выражать собственную боль, а также быть более конкретными и менее общими, иными словами — быть самим собой и в отношениях с другим, будучи представителями разных стран, находящихся в состоянии войны друг с другом.

Одним из переломных моментов всей дискуссии стал тот факт, что в комнате присутствовал человек (в данном случае — ведущий или наблюдатель), который не только мог видеть и говорить о боли, но и был способен прочувствовать боль участника русского происхождения. Вот отрывок из разговора, который предшествовал описанному выше взаимодействию:

Ведущий сказал:

Я осознаю, что понимаю, о чём ты говоришь. Ты, как [имя], как личность, несешь на себе все эти плохие чувства, обременяя себя. И ты хотела бы, чтобы [имя другой стороны], твоя подруга, видела, какое бремя ты несешь каждый день, и насколько ты чуткая и добрая. Это действительно трогательно. Ты хочешь, чтобы она тебя заметила.

Участник русского происхождения сказал:

Я сам, спасибо.

Тот факт, что рядом был человек, способный прочувствовать чужую боль, изменил атмосферу и позволил продолжить взаимодействие. Участник русского происхождения в конце концов сказал: “Сейчас мне легко открыться, потому что раньше я не мог понять даже самого себя, а теперь я понимаю, что со мной происходило… Понадобилось время, чтобы по-настоящему понять себя”. Как будто… самостоятельно прочувствовать эту боль было почти невозможно, но наличие человека, способного это сделать, позволило нам разделить эту боль и дать возможность другой стороне тоже её прочувствовать. Это принесло мгновенное ощущение связи.

Подводя итог, можно сказать, что эта беседа стала призывом к человечности даже в условиях невыносимой войны — к тому, чтобы увидеть, что на другой стороне тоже есть человек, благодаря чему два друга из двух враждующих стран, по сути, оказались на одной стороне. На стороне человечности, противостоящей огромным силам, откровенной лжи и бесчеловечным машинам. Призыв к гуманности казался мощным и, возможно, единственным способом противостоять “лжи”. Быть гуманным означало, что “не быть открытым” по отношению к другому — это нормально и естественно. Это было естественно и важно, особенно если это был лишь этап, а не конечная цель. Ведь в этом положении “неоткрытости” по отношению к другому человек или группа людей могли стать более открытыми к самому себе, почувствовать и понять свою собственную позицию. Как показало обсуждение в фокус-группе, иногда присутствие фасилитатора или друга рядом могло помочь осмыслить ситуацию и получить более глубокое понимание другой стороны. Тогда это может естественным образом стать началом открытия к другой стороне. Суть не в том, чтобы быть открытым к другому, а в том, чтобы рядом был кто-то, кто способен это сделать, кто понимает, формулирует, удерживает обе полярности и позволяет взаимодействию между ними происходить. Это могут быть врождённые качества человека, результат его внутренней работы или же вопрос, заданный кем-то извне, например фасилитатором, но эти качества, возможно, играют ключевую роль. Как показывает обсуждение в третьей фокус-группе, если есть человек, который глубоко чувствует и понимает одну или две стороны, проявляя поддержку и открытость по отношению к обеим, это может изменить весь процесс взаимоотношений, превратив ложные представления в почву для взаимного обучения и роста как самого себя, так и того, как строить отношения с другим.

Обсуждение

Существуют две темы, дающие ответ на мой первый исследовательский вопрос: “Как выявление и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, может повлиять на взаимоотношения с разнообразными и противоположными точками зрения?” Первая тема касается того, что за каждой ложью скрывается нарратив, который можно выявить, осмыслить и, в конечном итоге, использовать для взаимодействия, чтобы добиться лучшего понимания или, по крайней мере, большей гармоничности между различными историями, точками зрения или мировоззрениями. В результате это позволяет перевести разговоры (или, наоборот, дистанцирование и усиление поляризации) из плоскости фактов в плоскость более активного взаимодействия. В ходе одной из дискуссий в фокус-группе участники углубили понимание той роли, которая порождает и распространяет откровенную ложь в военное время (независимо от того, кто именно стоял за этим — речь идет об всеобъемлющей роли, присутствующей повсюду в мире, от лидеров стран до семейных ситуаций), была углублена участниками — с целью раскрыть историю или, как назвала это группа, ’великий нарратив“, стоящий за ней, — историю борьбы добра со злом. Эта история о добре и зле, которая, очевидно, прослеживается во многих сказках, глубоко укоренилась в нас и, похоже, является движущей силой действий и бездействия, включая откровенную ложь в военное время. Однако такая история кажется устаревшей и нуждается в обновлении, поскольку мир гораздо сложнее и многограннее, чем просто противопоставление добра и зла. Таким образом, само по себе придание названия этой нарративной структуре и ее формулировка оказались мощным шагом, поскольку позволили этой структуре перейти из сферы невидимой всемогущей движущей силы в видимую форму — чтобы люди могли её увидеть, вовлечься в неё и взаимодействовать с ней. Более того, это позволило перераспределить власть: от открытой лжи к человеку, стоящему перед этим ”великим нарративом“ и возвращающему себе собственную силу сомнения, присущую человеческой душе, что дало человечеству возможность развиваться, в то время как ”великий нарратив“ рано или поздно умрёт. Другими словами, способность видеть и распознавать нарратив, стоящий за ложью, придает силу. Оно возвращает власть из рук лжи и фальши (или обобщений, умалчиваний, заблуждений и неполной информации, если назвать лишь некоторые из них), которые, казалось бы, непобедимы, человеку, способному сомневаться, видеть, называть, осмысливать, соотносить и преобразовывать их.

Интересно, что я обнаружила наличие некоторых невысказанных нарративов, которые определяли выбор в отношении создания и распространения неправды. Например, один из нарративов заключался в том, что конфликты — это плохо, они причиняют боль другим и разрушают отношения, поэтому ложь, замалчивание и дистанцирование были способом избежать конфликтов, руководствуясь вполне обоснованными соображениями. Однако в процессе анализа моих текстов выявился еще один невысказанный нарратив, который выступал в противовес первому. Второй нарратив заключался в том, что конфликты являются неизбежной частью отношений, служат их углублению и что, по сути, избежать конфликтов невозможно: даже если человек пытается их игнорировать или замалчивать, они все равно уже происходят. Исходя из этого взаимодействия двух разных нарративов или точек зрения в ходе моего анализа, я предложил альтернативную стратегию борьбы с ложью, которая может быть актуальна на личном, семейном, школьном, деловом и/или государственном уровнях: продвижение культуры конфликтов с конкретными практическими примерами того, как они могут принести новые знания и устойчивые решения для всех сторон.

Вторая тема моего исследования показывает, что за ложной информацией может скрываться нерешенная проблема в отношениях, суть которой заключается в следующей дилемме: “Как оставаться самим собой и при этом сохранять отношения в условиях противоположных точек зрения, традиционных табу, социальных норм, семейных ценностей и более мощных сил, таких как законы государства или страны с большим влиянием?” Интересно отметить, что в ходе обсуждения этого вопроса прозвучали истории, которые продемонстрировали всю сложность ситуации и то, насколько практически невозможно одновременно следовать и себе, и другим. Поэтому чаще всего приходилось выбирать — либо следовать за собой, либо следовать правилам, семейным ценностям, социальным нормам, законам государства или правилам глобальной игры. Однако в ходе своего анализа я указываю, что сам вопрос — “Как оставаться собой и сохранять отношения, несмотря на противоположные точки зрения, традиционные табу, социальные нормы, семейные ценности, более мощные силы, такие как законы государства и страны с большей властью?”— который задавали эти участники, невольно был попыткой найти способ быть и тем, и другим: оставаться верным себе и сохранять отношения. Таким образом, этот вопрос способствовал процессу поиска путей интеграции обоих аспектов — «я» и другого человека, «я» и традиций, «я» и семьи, «я» и общества, «я» и государства, и это лишь некоторые примеры. Решение такой дилеммы означает борьбу с фальшью или даже устранение необходимости в ней. В подтверждение этого один из участников заметил:,

Пропаганда возникает тогда, когда мы не хотим общаться. Когда происходит общение, пропаганды нет — есть лишь желание выслушать друг друга; а когда ты не веришь, что тебя услышат, ты прибегаешь к пропаганде и с каждым новым взаимодействием совершенствуешь её.

Таким образом, переход в сферу отношений делает ложь или пропаганду неактуальными.

Связывая первую и вторую темы, я поделилась историями некоторых участниц, подчеркивающими сложность поиска простого и однозначного ответа на вышеупомянутую дилемму. Каждая из этих историй может стать темой для дальнейших исследований. Однако в процессе анализа текстов я выдвигаю гипотезу, что в истории о мужчинах, которых тетя или бабушка ограничивают в свободе и избивают, может скрываться история о том, как женщины пытались сохранить традиции для будущих поколений, и избиение необрезанных мужчин, по сути, может противоречить этому желанию; а понимание этого может помочь найти способ отнестись к этому явлению или, в данном случае, — обновить эту практику, напомнив о скрытой истории и глубоких ценностях, лежащих в ее основе. Или в истории о том, как матери старшего поколения не делятся своими чувствами, может скрываться история угнетения, и о том, как сокрытие чувств может быть поведением, направленным на выживание, и как это можно вывести на поверхность по мере изменения времени. Или в истории, где мать требовала от детей демонстрировать внешнему миру, как хорошо живёт семья, кроется рассказ о социальных нормах и давлении, а также о том, как дети и мать могли бы объединиться, чтобы вместе реагировать на эти социальные нормы, а не быть разъединёнными друг с другом. Это лишь первоначальные размышления — найти сюжетную линию в каждой ситуации и добиться большего понимания, что может позволить перенести разговор с вопросов о том, кто прав, а кто виноват, или какой путь выбрать, на более глубокие отношения — между двумя точками зрения и людьми, их представляющими, а также, возможно, на новые пути, которые позволили бы объединить интересы личности и мира. Сам по себе вопрос “Как оставаться собой и сохранять отношения — несмотря на противоположные точки зрения, традиционные табу, социальные нормы, семейные ценности, более мощные силы, такие как законы правительства или страны с большей властью?” способствует процессу поиска таких новых путей.

Понятия “быть самим собой” или “оставаться верным себе” — это обширные концепции, и для их понимания и воплощения в жизнь могут потребоваться отдельные исследования и целая жизнь. Например, Саид (2024) исследует стремление к обретению своего подлинного «я» и показывает, насколько это изменчивое понятие, поскольку личность постоянно развивается в зависимости от конкретного контекста, который находится в постоянном изменении (с. 5–6). Кроме того, здесь присутствует аспект взаимоотношений: как оставаться подлинным «я» и при этом уважать семейные ценности, традиции и общество в целом. Таким образом, оба аспекта — быть самим собой и поддерживать отношения с другими — далеко не тривиальны, а сам вопрос отражает всю сложность ситуации и призывает человека или группу людей найти свой собственный, уникальный путь. Наличие большего количества подобных примеров людей и групп людей, которые находят свой собственный уникальный путь между следованием за собой и следованием семейным ценностям, традициям и обществу с помощью работы по разрешению конфликтов — поскольку оба направления часто могут противоречить друг другу, — может стать интересным медийным проектом и альтернативным возможным решением для борьбы с ложной информацией. Ведь, как показывает моё исследование, за ложью скрывается нерешённый вопрос о том, как оставаться самим собой и строить отношения с другими. И ложная информация может, как ни странно, стать приглашением к работе над нерешёнными проблемами в отношениях.

Третья тема дает ответ на мой второй исследовательский вопрос: “Что позволяет отдельному человеку или группе людей принять, казалось бы, нелепые ложные убеждения?” Все три дискуссии в фокус-группах показали, что человеческий опыт, чувства и способность человека одновременно удерживать в сознании противоположности и разные версии событий играют ключевую роль в работе с ложью или обобщениями.

На самом деле именно человек (а не технология) мог давать названия старым нарративам, взаимодействовать с ними и преобразовывать их. Я была поражена, наблюдая, как всякий раз, когда человек мог соприкоснуться со своим личным опытом на мировой арене и выразить свои чувства, каждая дискуссия переходила с уровня “кто говорит правду, а кто ложь” на уровень подлинного человеческого взаимодействия и построения новых отношений. Например, в ходе одной из дискуссий в фокус-группе участница, представлявшая западную часть мира, обнаружила в себе “злую” сторону и обратилась к участнику из восточной части мира со словами:,

[Д]ействительно. Я — зло. Я просто притворяюсь, что лучше тебя, но это не так. Я лгу об этом, я лгу о демократии и мире, я никогда не считал тебя кем-то важным, с кем стоило бы общаться. Я никогда не считал тебя ценным, а теперь я вижу твою силу и понимаю, в чём тут дело. Наверное, я никогда не замечал этого в достаточной мере, и теперь у меня здесь большие неприятности.

Это взаимодействие позволило двум сторонам — изначально “добру” и “злу” — выйти за рамки этих определений и глубже раскрыть свои взаимоотношения. После этого сторона Восточного мира [Участник А] ответила:

Спасибо. Теперь я чувствую, что ты видишь мою силу и признаёшь её, и я действительно понимаю, насколько я силен, и это делает меня чуть более человечным. Я не хочу использовать свою силу, чтобы убить всех на этой планете. Мне просто хочется, чтобы наши отношения были заметны, и чтобы мы могли общаться с тобой.

Из вышесказанного следует, что благодаря взаимодействию людей в этой невообразимой ситуации зарождались новые отношения.

Помимо вышесказанного, я считаю, что формулировка моего второго вопроса довольно ограничена. Ведь суть не в том, чтобы одна сторона открывалась ложному убеждению другой. Замкнутость по отношению к другому может быть не менее важной и существенной, поскольку это означает, что человек закрыт для другого, но открыт для поиска собственной “истины” или позиции. Поиск собственной “истины” и её внедрение могут быть не менее важны, чем открытость к системе убеждений другого человека, поскольку это в равной степени способствует прояснению ситуации и, следовательно, более плавному взаимодействию между различными точками зрения. Однако, как показывает моё исследование, решающее значение имеет то, что в процессе взаимодействия между различными точками зрения или позициями должен присутствовать хотя бы один человек в роли наблюдателя — это может быть друг, фасилитатор или посторонний, который в любой момент обладает способностью или врождённым талантом проникнуть в себя и в каждую из сторон. Роль наблюдателя способна перенести дискуссию из плоскости фактической информации в сферу чувств, что может изменить атмосферу и изменить динамику взаимодействия между двумя сторонами и точками зрения. Это заставляет меня сделать вывод, что одним из важнейших навыков XXI века, с учётом необходимости противостоять ложным утверждениям в эпоху усиливающейся поляризации и отчуждения, является способность человека удерживать и поддерживать противоположности и различные, противоречащие друг другу точки зрения, предоставляя каждой стороне пространство для полного самовыражения и понимания. Это может быть нелегко, так как требует определенной степени отстраненности. Но помимо этого, необходим искренний интерес к поддержке каждой из сторон вместо продвижения собственной повестки дня, а также практическое понимание того, что это, возможно, единственный способ разрешить конфликты в отношениях, отходя от старого нарратива “Если ты не со мной, значит, ты против меня”, — одного из основных принципов войны, согласно Фуко (Бхандару, 2013), который необходимо обновить, чтобы поддержка другого означала также поддержку самого себя.

В ходе своих личных размышлений о том, что заставляет человека или группу людей принять, казалось бы, нелепые ложные убеждения, в процессе проведения исследования я пришла к выводу, что крайне важно занимать объективную позицию. В первых двух фокус-группах я занимал более отстраненную позицию, а в третьей фокус-группе я был на одной из сторон, и мне было невозможно быть открытым к другой стороне, не поняв до конца и не выразив свою собственную точку зрения. Это требует внутренней работы над собой, а зачастую — и внешней поддержки, и взгляда наблюдателя, поскольку “наблюдение — это проявление бессознательной тенденции в нас, тенденции, в которой природа пытается взглянуть на саму себя” (Арнольд Минделл, 2012). Кроме того, присутствие во второй фокус-группе внешнего наблюдателя, который искренне пытался понять обе стороны, испытывая добрые чувства к обеим, и который мог переходить из измерения фактов в измерение чувств, изменило ход беседы. Таким образом, это пример того, как, возможно, невозможно найти способ одновременно удержать обе истории — “правды” и “ложности” — оставаясь исключительно в измерении фактов и не привнося в разговор человеческий опыт и чувства. Необходимо перейти в другое измерение — измерение чувств и эмоций — как человеку, чтобы пролить свет на то, как двигаться дальше в разговоре и взаимодействии между различными нарративами или мировоззрениями. Это соотносится с математической теоремой, гласящей, что любой узел, который невозможно развязать в трёх измерениях, можно развязать, добавив четвёртое, n+1-е измерение (Каку, 1993). Фактически, из этого нового измерения — гиперпространства — узел не выглядит запутанным, поэтому проблема перестает быть проблемой. Арнольд Минделл (2012) утверждает, что “нам нужно гиперпространство для решения проблем” (с. 325). Я считаю, что важно применять эти знания на практике и публично демонстрировать больше рабочих примеров, чтобы дать возможность отдельному человеку или группе людей открыться для, казалось бы, невозможного ложного убеждения, обнаружив лежащую в его основе историю и взаимодействуя с ней, осознавая, что потенциально может существовать новый путь, новая точка зрения или даже решение.

Подводя итог ответу на мой второй вопрос, можно сказать, что открытость к ложному утверждению другого человека обусловлена следующим: объективной позицией или присутствием наблюдателя; внутренняя работа; искренний интерес к рассказам обеих сторон, независимо от того, правдивы они или ложны; работа с примерами в режиме реального времени, демонстрирующими, как можно перемещаться между измерениями фактов и чувств и придать беседе большую плавность. Таким образом, идеи и знания из современной
Физика также может оказаться полезной, но самое главное — это мышление исследователя, который, возможно, не знает мгновенного ответа, но готов проводить исследования и искать смысл, скрытый за ложью, чтобы вовлечься в процесс и взаимодействовать с ним, учитывая всю сложность конкретной ситуации и привнося в нее собственный опыт.

ГЛАВА V: ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В рамках своего исследования я стремилась найти альтернативные способы работы с ложной информацией, отличные от доминирующих стратегий её непосредственного противодействия. Мои выводы показывают, что осознание наличия нарратива, стоящего за ложью, переносит дискуссию с уровня фактов и споров о том, кто прав, а кто виноват, что правда, а что ложь, на плоскость взаимоотношений. Это создает пространство, в котором противоположные точки зрения могут встретиться и наладить взаимодействие, или, по крайней мере, дает возможность немного лучше понять мировоззрение другого человека, что способствует более плавному обмену между различными историями и системами убеждений. Мои выводы подчеркивают прямую связь между ложной информацией и взаимоотношениями. Как ясно выразился один из участников фокус-группы: “Пропаганда возникает тогда, когда мы не хотим общаться. Когда есть общение, нет пропаганды, а есть желание выслушать друг друга”. И наоборот, ложь может быть признаком того, что на заднем плане скрывается какой-то нерешенный аспект взаимоотношений.

Кроме того, мои исследования показывают, что способность распознавать и формулировать нарративы, лежащие в основе ложной информации, позволяет людям перейти от роли жертвы пропаганды к роли субъекта, который вовлекается в обсуждение и взаимодействует с различными нарративами, и, таким образом, способен преобразовывать или обновлять те истории, которые устарели или утратили актуальность в современных условиях, контекстах и местах. Для этого нам могут понадобиться человеческий опыт и чувства, а также способность одновременно придерживаться разных и зачастую противоречивых точек зрения, развивая навыки урегулирования конфликтов, которые улучшают отношения. Такой подход предлагает альтернативный способ борьбы с феноменом ложной информации в наше время. Другими словами, способность видеть и называть нарративы, стоящие за ложной информацией, позволяет взаимодействовать с другими людьми как человеку. Это также дает нам возможность учиться разрешению конфликтов и укреплять отношения, что имеет решающее значение для борьбы с явлением ложной информации в наше время.

Эти выводы дополняют существующие научные исследования по теме ложной информации, объем которых за последнее десятилетие вырос в геометрической прогрессии, и могут оказаться полезными в ситуациях, когда стратегии, направленные на борьбу с ложными убеждениями, перестают работать или даже приводят к обратному результату, усугубляя отчуждение, подавление и закрытость, и тем самым создавая почву для ещё большего распространения ложной информации (Lazer et al., 2018).

В этой заключительной главе приводится краткое изложение результатов исследования, за которым следует обсуждение того, как ключевые выводы соотносятся с существующей литературой, а также мои собственные вклады. Затем я рассматриваю последствия, вытекающие из моих выводов, и обозначаю ограничения исследования, а также даю рекомендации для будущих исследований. В заключение я привожу заключительные замечания.

Краткое изложение результатов исследования

В рамках своего исследования я стремился устранить четыре пробела, которые я обнаружил в области борьбы с ложной информацией в XXI веке. Речь идет о следующем: (а) ложная информация в основном рассматривается как патология, в черно-белых тонах, и нет исследований, в которых ложная информация рассматривалась бы как потенциально значимая и раскрывалась бы ее сложность; (б) в результате большинство стратегий борьбы с ложными новостями направлены на их пресечение, тогда как я считаю, что борьба — это лишь одна из стратегий, которая оказывается весьма ограниченной, когда речь заходит о взаимоотношениях и сотрудничестве; (c) помимо уровня фактов существует ещё один, субъективный уровень, где система убеждений человека является ключевым фактором в выявлении, создании и распространении ложной информации, так что информация может быть правдивой, если она соответствует системе убеждений человека, и ложной, если нет; ограничение данного вывода заключается в сфере его применимости: я не вижу никакого практического способа работы по выявлению основных систем убеждений в контексте ложных новостей; и (г) на данный момент большинство решений по борьбе с ложной информацией носят технологический характер, тогда как я хотел бы изучить, в какой степени вмешательство человека может стать основным фактором или неизбежной частью технологических решений.

Другими словами, я искал альтернативу конфронтационным стратегиям борьбы с дезинформацией и лежащими в ее основе системами убеждений, полагая, что в современной науке недооценивается роль человека. Поэтому я искал не только технологические решения, но и решения, ориентированные на человека.

В основе проекта лежали два исследовательских вопроса:

Как раскрытие и понимание нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, могут повлиять на отношения с представителями различных и противоположных точек зрения?
Что заставляет человека или группу людей принять на веру ложные убеждения, которые кажутся совершенно неправдоподобными?

Чтобы ответить на эти вопросы, я использовала методологию качественного исследования и организовала три фокус-группы в Zoom, посвящённые темам, которые содержат ложную информацию, ложные утверждения, ложь, односторонность, узколобие или обобщения и, следовательно, рассматриваются одной из сторон как ложные. Две дискуссии в фокус-группах проходили на групповом уровне с участием представителей мирового сообщества, а третья группа была посвящена взаимоотношениям между двумя людьми, испытывающими напряжённость и отчуждение в условиях войны, которые изначально были родом из России и Украины. Таким образом, моё исследование охватило как групповой, так и личностный уровни взаимоотношений.

В процессе разработки плана исследования и анализа данных я руководствовалась парадигмой ProcessWork, основанной на осознанности, и методом разрешения конфликтов для отдельных людей, отношений и групп, в рамках которых каждое взаимодействие рассматривается как поле с определёнными сторонами и позициями, обладающими полярностью, с как доминирующими, так и маргинальными голосами, а также с организующим принципом, действующим на фоне: выявлять и привносить. Кроме того, я проанализировала свои данные в нарративной форме и создала истории (Crowther et al., 2017, с. 826), о которых говорится явно или которые упоминаются косвенно, чтобы установить связь с ними и взаимодействовать с ними.

Ниже приведены результаты моего исследования, сформулированные в виде трёх ключевых тем, выявленных в ходе обсуждений в фокус-группах и в ходе моего анализа. Первые две темы дают ответ на мой первый исследовательский вопрос, а третья тема содержит предварительный ответ на мой второй исследовательский вопрос.

Тема #1: Поиск смысла, скрытого за ложью. Обнаружение скрытого смысла за ложью позволяет нам перейти от фактов к взаимодействию и дает людям возможность увидеть, осмыслить и принять другую историю, точку зрения, позицию или систему убеждений.

Тема #2: Ложность как свидетельство неразрешенной дилеммы. За ложностью скрывается поле взаимоотношений, а вместе с ним — общая склонность избегать конфликтов. За ложностью скрываются нерешенные проблемы во взаимоотношениях между разными и противоположными точками зрения или системами убеждений. Таким образом, ложность может быть признаком возможного раскола, дилеммы и напряжения, связанного с тем, как оставаться самим собой и при этом сохранять отношения.

Тема #3: Человеческий опыт и способность принимать противоположности имеют решающее значение. Существует высокий спрос на человеческие качества, талант и умение быть открытым к разным историям и одновременно учитывать обе противоположные стороны, чтобы между ними могло возникнуть взаимодействие.

Значение полученных результатов и вклад в науку

Возвращаясь к моему обзору литературы, я не обнаружила в существующих исследованиях ничего о взаимоотношениях, включая напряжённость и конфликты, а также о прямой или косвенной связи между взаимоотношениями и ложной информацией. Мой основной вклад в область изучения ложной информации заключается в том, что за ложностью скрывается поле взаимоотношений, и что поиск нарративов, лежащих в основе ложной информации, может стать способом доступа к этому субъективному уровню реальности с различными историями, восприятиями и мировоззрениями, а также дать людям пространство и возможность взаимодействовать с этими разными и противоположными историями и, возможно, найти новые перспективы, решения или понимание этих историй.

Моё исследование представляет собой попытку восполнить этот пробел в современных научных исследованиях. Во-первых, я хотел выяснить, может ли ложная информация быть не только болезнью, недугом, патологией, катастрофой, инфодемией и трагедией нашего времени (Aral, 2020; Ardèvol-Abreu et al., 2020; Fox, 2020; Lazer и др., 2018; Lewandowsky и др., 2017; Maseri и др., 2020), но и возможностью для нас, человечества, несущей в себе смысл и зародыши перемен. Во-вторых, я хотел изучить, существуют ли альтернативные стратегии, помимо борьбы с ложной информацией, направленной на противодействие пропаганде и пресечение фейковых новостей, их исправление и контроль, а также поиск мер противодействия (Гринберг и др., 2019; Lazer и др., 2018; Maseri и др., 2020; Van Bavel и др., 2021). В-третьих, я хотел исследовать ложную информацию за пределами сферы объективных фактов, “истины и лжи”, и выяснить, как мы можем перейти в другое, более субъективное измерение посредством идентификации, интерпретации, понимания и установления связи с системой убеждений и менталитетом, стоящими за ложью. Кроме того, я хотел изучить, как можно попытаться отнестись к ложной информации, не отрицая её с самого начала и не пытаясь исправить или изменить, поскольку она является частью идентичности индивидуума или группы (Rabb и др., 2022). В-четвёртых, я искал решения, не основанные на технологиях, поскольку сегодня большинство решений (92%) по борьбе с ложной информацией носят технологический характер (Maseri et al., 2020, с. 92940). Вместо этого я хотел исследовать не только технологические, но и человеческие меры воздействия. Я считаю, что расширение возможностей людей в борьбе с таким гигантским чудовищем, как ложная информация, вместо того, чтобы проецировать свою власть на технологии, является частью альтернативных подходов и решений.

Мое исследование затрагивает все четыре указанных пробела и добавляет ещё одно измерение к проблеме работы с ложной информацией. Мои выводы связывают ложность с конфликтом и напряжённостью в отношениях, которые остаются неразрешёнными и которые, как правило, маскируются под политическую корректность, которая может служить инструментом (само)цензуры и подавления голоса. Аналогичным образом, я полагаю, что поиск нарратива, стоящего за ложной информацией, позволяет нам соотносить себя с ней, вступать в диалог и взаимодействовать, и благодаря этому обретать новую перспективу, новые понимания, идеи и возможные способы взаимодействия — либо в отношении этого нарратива, либо в отношении людей, которые представляют его посредством “ложной информации”, а может быть, и в отношении того и другого.

Чтобы добиться этого в условиях усиливающейся поляризации и отчуждения (Lazer et al., 2018), мои исследования показывают: нам нужны люди, способные одновременно примирять в себе разные точки зрения, системы убеждений и противоположности. Кроме того, чтобы соотнестись с иной точкой зрения или убеждением другого человека, необходимо обратиться к собственному опыту и проявить человеческое сострадание, чтобы обеспечить возможность подлинного человеческого взаимодействия, благодаря которому все те нарративы и грандиозные идеи, стоящие за ложной информацией, разрушатся и появится возможность для новых отношений — либо с иными точками зрения, либо с людьми, которые их разделяют.

Таким образом, мои исследования показывают, что технологических решений, на долю которых в настоящее время приходится 92% всех решений (Maseri et al., 2020), недостаточно для борьбы с дезинформацией. Как ни парадоксально, но с развитием технологий ведения войн (Zaluzhnyi, 2024), информационных технологий с использованием ИИ, технологий социальных сетей и сложных пропагандистских механизмов (Aral, 2020), которые подпитывают эскалацию насилия и войн (Aral, 2020; Мазери и др., 2020), совместное проживание на одной планете Земля становится всё более сложным. В книге Бома (2004) “О диалоге” Сенге пишет: “Современный мир полон всё более поразительных технологических достижений и растущей неспособности жить вместе” (п. 15). Арнольд Минделл (2014) отмечает: «За самыми сложными проблемами мира стоят люди — группы людей, которые не ладят друг с другом» (с. 1). Поэтому я утверждаю, и мои исследования доказывают, что в человеческих вмешательствах и в продвижении решений, основанных на человеческом факторе, для работы с ложностью заложен огромный нереализованный потенциал. Фактически, все три дискуссии в фокус-группах показали, как люди, делясь своими чувствами и личным опытом, преобразовывали некоторые нарративы и свое отношение к ним; а также то, насколько в наше время необходим новый навык одновременного удержания противоположных полярностей.

Альтернативные стратегии

В дополнение к существующим стратегиям борьбы с дезинформацией, которые в основном направлены на ее пресечение (Ardèvol-Abreu и др., 2020; Grinberg и др., 2019; Lazer и др., 2018; Maseri и др., 2020; Van Bavel и др., 2021), моё исследование выявляет альтернативные стратегии, которые я излагаю ниже.

Во-первых, работа над взаимоотношениями между различными точками зрения и работа с полярностями, включая напряженность и конфликты, в местном или глобальном обществе, в частной или публичной среде, на индивидуальном уровне или между различными группами, является косвенным вкладом в решение проблемы создания и распространения ложной информации.

Во-вторых, для борьбы с ложными представлениями может иметь решающее значение продвижение культуры конфликта с приведением примеров того, как умение справляться с конфликтами может улучшить отношения между всеми сторонами как в частной, так и в общественной жизни. Это может уравновесить распространенное мнение о том, что конфликты приводят к поляризации и отдалению людей и групп. Можно проводить информационно-просветительскую работу и, что еще важнее, внедрять общественную практику посредством открытых дискуссий с модератором о том, как мы можем учиться и развиваться в сфере межличностных отношений, работая над личными или коллективными конфликтами.

В-третьих, СМИ могут служить каналом для освещения историй и примеров из жизни обычных людей или общественных деятелей, которые, сталкиваясь с дилеммой как люди, пытаются найти способ оставаться верными себе и при этом учитывать другие точки зрения, интересы, традициям, а также культурным, социальным и политическим нормам; они могут служить примером новых возможностей, позволяющих придерживаться обеих позиций и находить связи между ними, создавая пространство для совместного обучения в этой области.

В-четвертых, поддержка культуры взаимопонимания с учетом различных точек зрения, мировоззрений и противоположных мнений, а также приведение примеров того, как можно не соглашаться и при этом находить общий язык, обсуждать и взаимодействовать по этому поводу — если не самостоятельно, то с помощью друга, наблюдателя или фасилитатора.

В-пятых, внимательное изучение и извлечение уроков, а также выявление врождённой способности людей удерживать противоположности и предоставление возможностей для обучения навыку удержания различных нарративов и противоположных точек зрения — в одном сердце, пространстве и разговоре — может стать ещё одной стратегией борьбы с дезинформацией нашего времени.

Один из выводов моего исследования заключается в том, что ложь связана с работой над отношениями и, возможно, с конфликтами и напряженностью, которые неизбежны в любой работе над отношениями и, как мне кажется, являются ее неотъемлемой частью. Таким образом, в дополнение к существующим стратегиям борьбы с ложной информацией отдельные люди, группы, организации и правительства могут рассмотреть возможность инвестирования в знания, навыки и практики урегулирования конфликтов, способствующие укреплению отношений. Программы, которые помогают научиться следовать за своим «я» в конкретном контексте и в конкретное время и при этом оставаться в отношениях — с другими людьми, традициями, семейными ценностями, социальными нормами и государственными правилами, чтобы назвать лишь некоторые примеры, — косвенно способствуют решению важнейшей проблемы нашего времени, связанной с ложной информацией, и дают человеку навыки, позволяющие справляться с ней в дополнение ко всем существующим стратегиям.

Моё исследование также показывает, что нам нужны как частные, так и публичные пространства, включая СМИ и социальные сети, где демонстрируются примеры того, как обычные люди и лидеры решают проблемы во взаимоотношениях и улаживают конфликты, что способствует улучшению отношений. Таким образом, культура урегулирования конфликтов, которая делает отношения чуть лучше, — это не просто воображаемая абстрактная концепция, а реальная, конкретная и действенная модель и практика для людей. Ещё один вывод заключается в том, что нам необходимо изучать людей и, возможно, группы, обладающие врождённым талантом удерживать различные точки зрения и противоположные позиции, учиться у них и развивать такой навык — навык, который можно использовать в публичных пространствах, чтобы все многочисленные истории, нарративы, точки зрения и мировоззрения имели возможность сойтись и взаимодействовать, объединяя наши человеческие сердца и опыт. Другие выводы можно сделать на основе альтернативных стратегий, которые я перечислил выше.

Интерпретация и применение полученных результатов

Три ключевые темы моего исследования взаимодополняют друг друга, и мой основной вклад в науку заключается в установлении связи между ложной информацией и всеми её проявлениями, с одной стороны, и процессом построения отношений, а также потенциально неразрешёнными напряжениями и конфликтами, лежащими в его основе, — с другой. Поэтому, как я уже упоминал выше, помимо борьбы с ложной информацией, которую я считаю крайне важной, другой стратегией является вложение эмоциональных и финансовых ресурсов в культуру урегулирования конфликтов и построения отношений, с тем чтобы люди могли ориентироваться в мирах различных систем убеждений, стоящих за ложными утверждениями, которые нельзя просто быстро изменить с помощью “правильной” информации. Более того, если представить себе, что это возможно, такие действия могут не только опровергнуть ложную информацию, но и в определенной степени отрицать мировоззрение другого человека, что в некоторых случаях автоматически может привести к отрицанию самого существования другого человека, как бы громко это ни звучало. Согласно моему анализу, это может быть одной из трудностей в борьбе с ложной информацией, которая не всегда приносит результат.

Чтобы наглядно и конкретно проиллюстрировать вклад моего исследования, я хочу привести пример и предложить вариант применения полученных мной результатов. В феврале 2024 года Такер Карлсон, бывший ведущий политических ток-шоу на канале Fox News, взял интервью у Владимира Путина, президента России. Это интервью стало поводом для возобновления множества лживых утверждений Путина, которые и так оставались актуальными и широко распространенными. Очевидно, что эти утверждения не претерпели никаких изменений с момента их первой публикации в статье Путина в 2014 году, когда был оккупирован Крым и Российская Федерация начала войну в Украине. Они, похоже, представляют собой глубоко укоренившиеся убеждения, которые невозможно опровергнуть или изменить с помощью фактов и доказательств. Несмотря на то что многие историки, такие как Ярослав Грицак, Сергей Плохи и Тимоти Снайдер, и это лишь некоторые из них, опровергают эти ложь вместе с украинским народом и некоторыми СМИ, такими как StopFake, Spravdi.gov.ua, эти ложные утверждения по-прежнему живы и процветают и, хотим мы того или нет, определяют решения Путина, которые сеют террор в Украине и приводят к геноциду украинского народа. В результате эта сила, похоже, неудержима.

Хотя я высоко ценю все стратегии борьбы, я также хочу выяснить и предложить, что ещё мы, простые люди, можем сделать перед лицом такой откровенной лжи в условиях войны. Таким образом, я хочу применить результаты своих исследований и, в первую очередь, выявить и обозначить нарратив, стоящий за этой ложью. Анализ Снайдера (2024) ясно показывает, что одним из многих нарративов является следующий: Украина не существует и не имеет права на существование, а также существует “миф о вечной России” (п. 5), при этом украинцы являются “нацистами” (п. 7) и агрессорами, “потому что они [украинцы] не согласны с тем, что они сами и их страна не существуют” (п. 10), не хотят быть русскими и “отказываются признавать, что русские чисты, что бы мы ни делали” (п. 12). Это перекликается с анализом украинской исследовательницы Абызовой (2024), которая в своей диссертации утверждает нечто подобное: “Российский нарратив заключается в том, что Украина на самом деле не существует. Украинский народ просто не осознает, что он является русским. Поэтому российская армия приходит, чтобы забрать то, что принадлежит ей” (с. 7).

Благодаря Снайдеру (2024) и Абызовой (2024) можно увидеть, распознать и обозначить нарратив о “Украине, которой на самом деле не существует” (с. 7), стоящий за всеми многочисленными ложными утверждениями Путина и России как государства. Интересно отметить, что такой нарратив не является полностью ложным. Он существует в украинском обществе, хотя и в ином смысле: люди откладывают свою жизнь на потом, не говорят о том, чтобы праздновать или наслаждаться жизнью, и, таким образом, не живут полноценно из-за войны и необходимости выживать и поддерживать наших солдат, сражающихся на фронте. Работа с этой нарративной линией может оказаться крайне важной для украинского народа — не для того, чтобы изменить точку зрения Путина (что, по-видимому, невозможно), а для того, чтобы соотнестись с этой нарративной линией и внести необходимые изменения в свою собственную жизнь. Одним из многих способов может стать (и он будет различаться в зависимости от того, кто работает с этим нарративом, поскольку он контекстуален и индивидуален) — возвращение к своей собственной жизни и существованию. Я нахожу такой ответ в исследовании Абызовой (2024). Её работа посвящена переживанию радости и установлению связи со своим чувством радости в Украине в условиях войны, празднованию жизни, особенно в моменты, когда для этого нет места — в периоды глубокой боли, сильных страданий и режима выживания. Автор делится своим путем и путешествием к этому. Хотя для каждого человека полноценная жизнь может проявляться по-разному, Абызова представляет один из многих способов справиться с подобными ложными представлениями. Таким образом, всякий раз, когда эти ложные представления вновь появляются в СМИ, это может стать напоминанием о том, чтобы выйти и прославить жизнь, жить полноценно, с должным уважением и скорбью о тех, кто отдал за это свою жизнь. Более того, для некоторых людей соприкосновение с памятью погибших солдат через минуту молчания может в равной степени быть способом жить полноценно. Для других это может заключаться в поддержке украинцев, чтобы они праздновали жизнь и наслаждались ею, даже если кажется, что сейчас не самое подходящее время, и именно в этом заключается способ “бороться” с ложью России, но иным способом. Это может стать темой для дальнейшего изучения. Тем не менее, я считаю, что это увлекательный ответ от Абызовой (2024), и подозреваю, что в долгосрочной перспективе он может даже положительно повлиять на украинское общество. Вместо того чтобы сосредоточиваться на выживании и придерживаться менталитета «мы живём только сегодня», стремиться к получению всё большего количества ресурсов и испытывать их недостаток (что является основой коррупции), наличие пространства и времени, чтобы наслаждаться жизнью и радоваться тому, что у тебя есть в данный момент посреди тяжёлых и, казалось бы, невыносимых времён, может быть обогащающим и способным изменить жизнь; это может сформировать иной менталитет, ориентированный на долгосрочную перспективу на многие годы вперёд, что со временем потенциально может привести к позитивным изменениям в обществе (и, возможно, к снижению уровня коррупции).

Подводя итог, приведу пример того, как можно применить результаты моих исследований: выявление нарратива, скрывающегося за ложью, дает возможность вступить с ним во взаимодействие и найти ответ, контрнарратив и, как следствие, иной способ противостоять лжи. В данном случае речь идет не о том, чтобы кого-то убедить — особенно Путина, Россию и её народ, а о том, чтобы вернуть себе право на существование — для одних это означает наслаждаться жизнью, а для других — соприкоснуться с тишиной и утратой украинского народа, и таким образом жить полноценно в каждый момент, помогая другим украинцам делать то же самое, особенно в те времена, когда на это нет ни времени, ни морального права. Возможно, это необычный и шаманский способ борьбы с дезинформацией и откровенной ложью, поскольку существует и другое измерение решения данной проблемы. В то же время это может изменить отношение к лжи, сделать ложь менее значимой и менее влиятельной, преобразовать её, так сказать, забрать её энергию и использовать её для внесения необходимых изменений в свой образ жизни. Один из выводов моих исследований заключается в том, что за ложью потенциально скрывается взаимосвязь между различными мировоззрениями, ценностями и системами убеждений. Поиск нарратива, лежащего в основе лжи, может стать способом установить с ней связь; привнеся в этот процесс человеческое сердце, можно изменить свое отношение к ложному утверждению другого человека, особенно в ситуациях, когда борьба с ним и его опровержение не приносят результата. Таким образом, это позволяет найти новую почву и установить иные отношения с системой убеждений другого человека, независимо от того, истинна она или ложна, благодаря чему она перестает быть столь мощной и подавляющей. Однако необходимы дополнительные исследования того, как такой подход влияет на ложь и изменяет её, а также, в долгосрочной перспективе, как он влияет на отношения между различными сторонами и изменяет их.

Как показывают мои исследования, обнаружение нарратива, лежащего в основе ложного утверждения, даёт человеку возможность установить с ним прямую или косвенную связь и, таким образом, преобразовать его и добиться изменений — в лучшем случае для обеих сторон, а в худшем — для собственной точки зрения и жизни. Это может быть подход, укрепляющий позиции человека, переносящий власть от лжи и фальши к человеку, который может что-то с этим сделать и не оставаться бессильным перед лицом ложной информации, тем самым проявляя собственную активность перед лицом одной из величайших опасностей нашего времени (Aral, 2020; Lazer и др., 2018; Maseri и др., 2020).

Ограничения

Участники всех фокус-групп в рамках моего исследования в основном представляли сообщество “Глубинной демократии”, члены которого ежедневно занимаются внутренней работой, разрешением конфликтов и повышением осознанности как в личной жизни, так и в профессиональной деятельности в различных рабочих средах. “Глубинная демократия” — одна из самых передовых парадигм разрешения конфликтов, и с 2010 года она стала для меня источником обучения и духовным домом. Несмотря на то что я приглашала более широкий круг людей и открывала свои исследовательские мероприятия для широкой публики, большинство пришедших знали меня так или иначе и были связаны со мной через мою практику фасилитации. Таким образом, все эти дискуссии стали возможны в основном благодаря высокому уровню навыков фасилитации, присутствовавших в комнате. Участники обладают опытом выдерживания моментов высокой эмоциональной насыщенности и обработки разнообразной информации в процессе работы — иными словами, они позволяют полярным позициям, различным мнениям и точкам зрения взаимодействовать друг с другом, привнося при этом личный человеческий опыт. Благодаря этому в комнате царило более глубокое осознание, чем в других фокус-группах, и появлялась возможность довести некоторые разговоры до конца. Например, когда разгорелась дискуссия на тему «добро против зла», один из участников взял на себя роль «зла» и представил его лично, как человек, при этом другие кивали или сопереживали тому, что говорилось. Это сделало данное взаимодействие полноценным и дало мне возможность изучить этот и другие блестящие выступления других фасилитаторов, а также найти ответы на вопросы моего исследования.

Еще одно ограничение связано с моими навыками ведения дискуссий в фокус-группах и анализа собранных данных. Я использовала не только фактическую информацию и дословные стенограммы, но и невербальные сигналы и обратную связь от группы во время дискуссий, размышления некоторых участников, а также свой субъективный анализ и ощущения, которые я испытывала как фасилитатор и исследователь во время и после процессов взаимодействия. Я использовала явную и неявную информацию, выделяя из неё ключевые темы.

Еще одним ограничением является то, что у меня есть два исследовательских вопроса, причем на первый из них даны более подробные ответы. В то же время второй вопрос остался лишь на стадии первоначальных размышлений и определения направления дальнейших исследований, поскольку для его полного раскрытия мне потребовалось больше внимания и времени.

Предвзятость исследователя

Насколько я помню, меня всегда интересовали отношения. Отношения — это для меня всё: от отношений между моими родителями, братом и теперь — с моим партнёром, до друзей и всего мира. Естественно, это стало моей страстью. Хотя я дала каждой группе свободу выбора темы и работы над ней, мои выводы связаны с областью моей
долгосрочный интерес: отношения. В конце концов я пришёл к выводу, что за фальшью скрывается нерешённая проблема в отношениях — между двумя противоположными точками зрения, мировоззрениями или сторонами.

Понимание истории или повествования, стоящего за ложной информацией, — это способ взаимодействия с ней и, возможно, поиска новых решений. Вполне возможно, что именно моя увлеченность стала движущей силой самого исследования. Однако я также считаю вполне вероятным, что тема ложной информации побудила меня через своё исследование донести её посыл о взаимоотношениях, лежащих в ее основе. Таким образом, мои интересы, возможно, в конечном итоге ограничили результаты моего исследования; однако в равной степени они позволяют мне расширить научную сферу работы с ложной информацией, выдвигая на первый план аспект взаимоотношений, лежащий в основе ложной информации, что является относительно новым вкладом в науку.

Еще одним фактором предвзятости является то, что я украинец, и мой взгляд на эту тему может быть ограничен.

Однако на протяжении всей моей жизни я жила и испытывала на себе пропаганду, была свидетельницей и участницей трёх революций, и страдала от пропаганды, что отчасти стало толчком к этому исследованию — чтобы понять, как обычный человек может жить в условиях пропаганды, как к ней относиться и как перестать быть её жертвой, а вместо этого научиться лучше с ней справляться и обрести способность действовать в этом направлении.

Вклад в развитие знаний

Своим исследованием я хотел внести небольшой вклад в развитие знаний в области дезинформации, в том, как решать эту проблему иными способами, помимо борьбы с ней, и как мы, люди, могли бы это делать, не полагаясь чрезмерно на технологии для решения наших проблем. Я хотел подчеркнуть, что обычный человек, оказавшись в невыносимых обстоятельствах, в условиях разгорающейся информационной войны, может стать ключевым участником и возглавить процесс создания, обработки и распространения информации, чтобы повысить осведомленность об альтернативных способах борьбы с ложью, способствуя в целом улучшению отношений между разными людьми и представителями различных мировоззрений на этой планете. Таким образом, борьба с фейковыми новостями может превратиться в борьбу за осознанность и улучшение взаимоотношений — особенно с людьми или группами, которые “лгут” друг другу, осознанно или нет.

Заключение

Борьба с ложной информацией, пропагандой, откровенной ложью, слухами, недостоверной информацией и дезинформацией — и это лишь некоторые из них — является сегодня основной стратегией (Lazer и др., 2018; Maseri и др., 2020; Van Bavel et al., 2021), и она имеет огромное значение. Противостояние лжи и приведение фактов может быть вопросом жизни и смерти. В то же время существует множество случаев, когда борьба с ложной информацией не приносит результата. Напротив, она оказывается отрицанием мировоззрения другого человека, его системы убеждений и, как следствие, его идентичности и даже права на существование. Это отчасти объясняет, почему борьба с ложью не всегда приносит результат, и существует множество доказательств того, что опровержение ложной информации приводит к обратному эффекту, усиливая её и даже вызывая обратный эффект (Aral, 2020; Ardèvol-Abreu et al., 2020; Bouygues, 2019; Купфершмидт, 2022; Макинтайр, 2018; Ван Бавель и др., 2021), разжигая ещё большее насилие и подпитывая войны (Арал, 2020; Лейзер и др., 2018). В таких случаях, когда прямая конфронтация, по словам Деба Роя (личное сообщение, 4 января 2021 г.), “неприемлема”, результаты моих исследований могут оказаться полезными по нескольким причинам. Таким образом, мы берем энергию, порождаемую ложной информацией, которая распространяется глубоко, широко и быстро (Восуги и др., 2018), и, не дожидаясь, пока она перерастёт в насилие и очередную войну, можем использовать её для процессов построения сообществ на местном и глобальном уровнях.

Результаты моего исследования показывают, что поиск нарратива, стоящего за ложной информацией, и его визуализация меняют динамику с противостояния на установление более тесных связей с этим нарративом и людьми, которые его поддерживают — сознательно или бессознательно, целенаправленно или случайно. Даже если между разными сторонами нет связи и наблюдается противоположная динамика, формулировка нарратива, стоящего за ложной информацией, позволяет обнаружить систему убеждений и мировоззрение другой стороны — то есть вступить с ней во взаимодействие, даже если не соглашаться, позволяя двум противоположностям сосуществовать и не отрицать друг друга, тем самым создавая пространство или место для обоих. На мой взгляд, это значительный сдвиг: от попыток выяснить, кто говорит правду, а кто лжет, и отстранения другой стороны к созданию пространства, где различные системы убеждений и мировоззрения могут взаимодействовать друг с другом. Кроме того, такой подход меняет динамику власти и укрепляет позиции человека, позволяя человеку или группе людей перестать быть просто жертвами лжи и стать активными участниками, способными что-то с этим делать — исходя из собственного сердца, пусть даже внутренне (или в отношениях с другим), — для начала обнаруживая эти истории внутри себя и/или лучше их понимая. В результате это усиливает способность человека к самостоятельным действиям за счет большего любопытства. Это перенаправляет энергию с противостояния на изучение различных нарративов, позволяя им искать способы взаимодействия друг с другом. Таким образом, мои исследования вводят в эту область ещё одну роль: не только борца с обеих сторон или точек зрения, но и дополнительную сторону, способную удерживать обе нарративы, какими бы абсурдными они ни были, одновременно ища непредсказуемые и, возможно, невообразимые способы взаимодействия друг с другом, тем самым привнося больше плавности в коммуникацию вместо того, чтобы отдаляться ещё больше, даже если конкретного и полного разрешения проблемы нет. Поиск нарративов позволяет индивидууму или коллективу выявлять полярности и взаимодействовать с ними; как сказал в конце один из участников моей фокус-группы: “Пропаганда возникает тогда, когда мы не хотим общаться. Когда есть общение, нет пропаганды, а есть интерес услышать друг друга”.”

В ходе своего исследования я постоянно задумывался о том, что ложная информация — это не просто абсолютное зло. Как на макро-, так и на микроуровне, независимо от того, создана ли она намеренно или распространяется неосознанно, это явление, возможно, таит в себе скрытые зародыши и решения.

Более того, как бы удивительно это ни звучало, как показывают мои исследования, это может быть мечтой о лучших отношениях между людьми и представителями разных мировоззрений. Кроме того, энергия, порождаемая ложью и пропагандой, потенциально может быть использована для проекта по укреплению сообщества. Таким образом, ложь является индикатором “трещин” в системе и “расколов” в обществе или существующих полярностей, и мы можем использовать её в качестве “нового масла” для построения наших локальных и глобальных сообществ, вместо того чтобы позволить ей раздуваться до новых, неконтролируемых крупных пожаров и войн по всему миру. Для этого, как показывает моё исследование, нам нужен наблюдатель, посредник или друг, обладающий врождённым даром или приобретёнными навыками, позволяющими одновременно удерживать взаимоисключающие взгляды и полярности и вносить в процесс взаимодействия своё собственное сердце и чувства. Я считаю, что одни только технологии здесь бессильны. Для этого нам нужно человеческое сердце при поддержке технологий.

Неудивительно, что ложь является одним из основных явлений XX и XXI веков (Рейна, 2023) в эпоху растущей поляризации и отчуждения (Лазер и др., 2018), подавления голоса (Лорд, 1980), политической корректности и цензуры (Freedom Forum, 2016), закрытости групп (Asikainen, 2022). Эти две тенденции — рост лжи и усиление отчуждения и поляризации — кажутся взаимосвязанными и взаимозависимыми, поскольку ложь, возможно, таит в себе зародыши решения проблемы усиливающегося отчуждения и закрытости. Более того, неудивительно, что Россия (а также некоторые другие страны) является мастером в поиске “трещин” в земле, “бурении” скважин и добыче из них природных ресурсов; она процветает по всему миру благодаря одной из самых изощрённых пропагандистских машин (Арал, 2020), потрясая континенты и весь мир своими информационными операциями. Несмотря на ужасные явления и войны, которые она несет с собой, она, по-видимому, оказывает нам услугу, поскольку посредством лжи и пропаганды выявляет существующие противоположности и выводит их на поверхность из глубины — чтобы мы, как общество, могли как можно скорее взаимодействовать с ними и наладить лучшие отношения, прежде чем попадем в ловушку лжи, которая разделит нас ещё сильнее (Риле, 2021). Иными словами, ложная информация — это признак того, что в в обществе, в хорошем смысле этого слова, где присутствуют различные нарративы и поляризации — чтобы мы могли их понять и взаимодействовать с ними, с тем чтобы она стала “новой нефтью” для мира, и мы могли использовать все существующие трещины и расколы, которые мы выявляем через ложь, — в качестве природного ресурса для процессов построения сообщества.

Таким образом, мои исследования показывают, что работа над противоположностями и конфликтами, а также предоставление этой работе пространства в СМИ для того, чтобы подчеркнуть, как она может улучшить отношения (а не разжечь ещё больший огонь и усугубить существующие расколы), — это прямой вклад в борьбу с дезинформацией. Делать это нелегко, и это не для слабонервных, но для человека это достаточно сложная задача, и это настоящая борьба — с собственной системой убеждений и предубеждениями. Она может быть не менее энергичной и захватывающей, чем чтение/распространение ложной информации и участие в войне. Поэтому я утверждаю, что борьба с ложью важна. Однако в тех случаях, когда такая стратегия не срабатывает, это может быть признаком наличия “раскола” в группе или обществе. Поэтому можно попробовать выявить нарративы и полярности, скрывающиеся за ложью, — чтобы идентифицировать их и взаимодействовать с ними; это может стать альтернативным способом использовать эту энергию для укрепления сообщества, прежде чем она перерастёт в более масштабное насилие.

Мои исследования показывают, что выявление нарративов, лежащих в основе ложных утверждений, может привести от фактов к взаимодействию с этими нарративами, перенести дискуссию с вопроса о том, кто говорит “правду”, а кто “ложь”,— к сфере отношений, а также дать людям возможность проявить человеческое сердце и чувства, чтобы вовлечься в этот нарратив, вступить в конфликт, если это необходимо, и, возможно, найти к нему новое отношение. Это не обязательно изменит ложь и людей, которые в неё верят, что и не является целью моего исследования. Однако может возникнуть больше взаимодействия с нарративом, лежащим в основе ложной информации, больше понимания и появятся новые способы работы с ним — как на внутреннем, индивидуальном уровне, так и во взаимоотношениях с другой стороной, а также коллективно между группами. Моё исследование даёт надежду на то, что люди смогут найти способы взаимодействия, по крайней мере смогут сохранить пространство и наладить связь между различными нарративами друг друга в те моменты, контекстах и местах, где это, казалось бы, невозможно.

Список литературы

Абызова, М. (2024). В поисках радости в Украине в условиях войны [Дипломная работа по программе «ProcessWork», Институт глубокой демократии]. Диссертации и дипломные работы Международной ассоциации процессно-ориентированной психологии. https://iapop.com/wp-content/uploads/2024/05/Exploration-of-joy-in-Ukraine-at-war-Maria-Abyzova-2024.pdf

Аддамс, Дж. (1916). «Дьявольский младенец в Халл-Хаусе». В: Дж. Шарлет (ред.), «Сияющие истины»: важнейшие корреспонденции, репортажи, исповеди и другие эссе об американских верованиях (с. 89–108). Издательство Йельского университета. https://doi.org/10.12987/9780300206968-009

Аддео, Ф. (2010). Герменевтика как метод исследования. https://scholar.google.ch/scholar?q=Addeo,+F.+(2010).+Герменевтика+как+метод+исследования.&hl=en&as_sdt=0&as_vis=1&oi=scholart

Арал, С. (2020). «Машина ажиотажа»: как социальные сети подрывают наши выборы, экономику и здоровье — и как нам к этому приспособиться. Валюта «Crown».

Ардеволь-Абреу, А., Дельпонти, П., и Родригес-Вангуэмерт, К. (2020). Намеренное или непреднамеренное распространение фейковых новостей? Предупреждения о проверке фактов и взаимодействие пользователей с контентом в социальных сетях. Специалист по информации, 29(5). https://doi.org/10.3145/epi.2020.sep.07

Ариф, А. (2020). Проблемные вопросы: анализ распространения ложной информации и дезинформации в социальных сетях во время массовых беспорядков (Публикация № 28263891) [Докторская диссертация, Вашингтонский университет]. ProQuest Dissertations and Theses Global. https://www.proquest.com/openview/3a0af06f3608b9a3e56f01e4b5c075ec/1?pq-origsite=gscholar&cbl=18750&diss=y

Асикайнен, А., Иньигес, Г., Урена-Каррион, Х., Каски, К. и Кивеля, М. (2020). Кумулятивные эффекты триадического замыкания и гомофилии в социальных сетях. Science Advances, 6(19). https://doi.org/10.1126/sciadv.aax7310

Аслетт, К., Гесс, А. М., Бонно, Р., Наглер, Дж. и Такер, Дж. А. (2022). Маркировка новостей, указывающая на их достоверность, оказывает лишь ограниченное влияние на качество информационного потребления и не способствует уменьшению числа ошибочных представлений. Science Advances, 8(18). https://doi.org/10.1126/sciadv.abl3844

Бейли, Т. К., и Хси-И, И. (2019). Борьба с распространением ложной информации: история, концептуальная основа и стратегии повышения информационной грамотности. Ежеквартальный бюллетень «Интернет-справочные услуги», 24(1–2), 9–30. https://doi.org/10.1080/10875301.2020.1863286

Болдуин, Дж. (1985). Стоимость билета. Издательство «Сент-Мартинс Пресс».

Бенхабиб, С. (1997). «Общественная сфера под угрозой: Ханна Арендт, Юрген Хабермас и далее». «Theoria»: журнал по социальной и политической теории, 44(90), 1–24. https://doi.org/10.3167/th.1997.449002_

Бхандару, Д. (2013). Является ли «белая нормативность» проявлением расизма? Мишель Фуко и расизм в эпоху после движения за гражданские права. Политика, 45(2), 223–244. https://doi.org/10.1057/pol.2013.6

Бом, Д. (1968). О творчестве. Леонардо, 1(2), 137–149. https://doi.org/10.2307/1571951

Бом, Д. (2004). О диалоге. Routledge.

Буйгес, Х. Л. (6 мая 2019 г.). 3 простых привычки, которые помогут улучшить ваше критическое мышление. «Harvard Business Review». https://hbr.org/2019/05/3-simple-habits-to-improve-your-critical-thinking

Брин, Р. Л. (2006). Практическое руководство по проведению исследований с использованием фокус-групп. Журнал «География в высшем образовании», 30(3), 463–475. https://doi.org/10.1080/03098260600927575

Кембриджский словарь. (без даты). Отношения. Cambridge University Press & Assessment. https://dictionary.cambridge.org/dictionary/english/relationship

Чадвик, А., Ваккари, К., О’Лафлин, Б. (2018). Отравляют ли таблоиды атмосферу в социальных сетях? Объяснение явлений, подрывающих демократические принципы при обмене новостями. Новые медиа и общество, 20(11), 4255–4274. https://doi.org/10.1177/1461444818769689

Кландинин, Д. Дж. (2013). Участие в нарративном исследовании. Routledge. https://doi.org/10.4324/9781315429618

Кландинин, Д. Дж. и Коннелли, М. Ф. (2000). Нарративное исследование: опыт и рассказ в качественных исследованиях. Издательство «Jossey Bass».

Кландинин, Д. Дж. и Хубер, Дж. (2010). Нарративное исследование. В: П. Петерсон, Э. Бейкер и Б. Макгоу (ред.), Международная энциклопедия образования (3-е изд., с. 436–441). Elsevier Science. https://doi.org/10.1016/b978-0-08-044894-7.01387-7

Кландинин, Д. Дж., Пушор, Д., и Орр, А. М. (2007). Изучение мест в рамках нарративного исследования. Журнал по подготовке учителей, 58(1), 21–35. https://doi.org/10.1177/0022487106296218

Кландинин, Д. Дж., и Розик, Дж. (2007). Картирование ландшафта нарративного исследования: пограничные пространства и противоречия. В Д. Дж. Кландинин (ред.), Справочник по нарративному исследованию: разработка методологии (с. 35–76). SAGE Publications, Inc. https://doi.org/10.4135/9781452226552.n2

Словарь Коллинза. (без даты). Отношения. https://www.collinsdictionary.com/dictionary/english/relationship

Кресвелл, Дж. В. (2007). Качественное исследование и планирование исследования: выбор из пяти подходов. SAGE Publications, Inc.

Кристофер, Г. К. (2021). Истина, примирение между расами и преобразование: формирование общественного мнения. Равенство в области здравоохранения, 5(1). https://doi.org/10.1089/heq.2021.29008.ncl

Кроутер, С., Айронсайд, П., Спенс, Д. и Смайт, Лиз. (2017). Создание нарратов в исследованиях в области герменевтической феноменологии: методологический прием. Качественные исследования в области здравоохранения, 27(6), 826–835. https://doi.org/10.1177/1049732316656161

Чарнявская, Б. (1998). Нарративный подход к изучению организаций. SAGE Publications, Inc.

Чарнявска-Йоргес, Б. (1994). Нарративы индивидуальной и организационной идентичности. Труды Международной ассоциации по коммуникации, 17(1), 193–221. https://doi.org/10.1080/23808985.1994.11678884

Дашев, Б., Гроссман, К. Д. и Лоуренс, Р. (2020). Прислушиваясь к голосам несогласных: преодоление политической поляризации посредством воображаемого диалога. Рефлексивная практика: международные и междисциплинарные подходы, 21(6), 773–785. https://doi.org/10.1080/14623943.2020.1821634

Дензин, Н. К. (2017). Критическое качественное исследование. Качественное исследование, 23(1), 8–16. https://doi.org/10.1177/1077800416681864

Дикинсон, П. (15 июля 2021 г.). Новая статья Путина об Украине раскрывает его имперские амбиции. Атлантический совет. https://www.atlanticcouncil.org/blogs/ukrainealert/putins-new-ukraine-essay-reflects-imperial-ambitions/

Дворкин, Дж. (1989). Групповая процессуальная работа: состояние, способствующее личностному и глобальному развитию [Докторская диссертация, Аспирантура Юнион-института]. Международная ассоциация процесс-ориентированной психологии: диссертации и курсовые работы. https://iapop.com/dissertations/

Эпштейн, З., Сирлин, Н., Аречар, А., Пенникук, Г. и Рэнд, Д. (2023). Контекст социальных сетей мешает распознаванию правды. Science Advances, 9(9). https://doi.org/10.31234/osf.io/q4bd2

Фокс, Дж. (2020). “Фейковые новости” — идеальный шторм: исторические перспективы. Исторические исследования, 93(259), 172–187. https://doi.org/10.1093/hisres/htz011

Freedom Forum. (29 марта 2016 г.). «Говорить свободно»: Белл Хукс [Видео]. YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=g2bmnwehlpA

Гиббс, А. (1997). Фокус-группы. Новости в области социальных исследований, 19(8), 1–8. https://openlab.citytech.cuny.edu/her-macdonaldsbs2000fall2015b/files/2011/06/Focus-Groups_Anita-Gibbs.pdf

Гринберг, Н., Джозеф, К., Фридланд, Л., Свайр-Томпсон, Б. и Лейзер, Д. (2019). Фейковые новости в Twitter во время президентских выборов в США 2016 года. Наука, 363(6425), 374–378. https://doi.org/10.1126/science.aau2706

Хани, Г. (6 ноября 2023 г.). Друзья, прошу вас поделиться моими словами. В эти дни всем нам трудно подобрать нужные слова [Обновление статуса]. Facebook. https://www.facebook.com/dannygal69/posts/pfbid02wNbaxaVsTRGEjthYyFUAxQFu6rJdZSoAqz7aAhVtEYZWLVHLoXUsJBp2YGqcjKJU1

Хао, К. (4 декабря 2020 г.). Мы прочитали статью, из-за которой Тимнит Гебру была вынуждена уйти из Google. Вот о чём в ней говорится. MIT Technology Review. https://www.technologyreview.com/2020/12/04/1013294/google-ai-ethics-research-paper-forced-out-timnit-gebru/

Кафле, Н. П. (2011). Упрощённый герменевтико-феноменологический метод исследования. «Бодхи»: междисциплинарный журнал, 5(1), 181–200. https://doi.org/10.3126/bodhi.v5i1.8053

Каку, М. (1993). Гиперпространство. Издательство Оксфордского университета.

Китцингер, Дж. (1995). Качественное исследование: введение в фокус-группы. Британский медицинский журнал, 311(7000), 299–302. https://doi.org/10.1136/bmj.311.7000.299

Кубота, Х., Реймонд, Х., Кейн, В. и Кландинин, Д. Дж. (2022). Понимание социальной интеграции: нарративное исследование опыта семей беженцев с маленькими детьми. Международный журнал по дошкольному образованию, 30(2), 184–198. https://doi.org/10.1080/09669760.2021.1998885

Кун, Д., Чейни, Р. и Вайнсток, М. (2000). Развитие эпистемологического понимания. Когнитивное развитие, 15(3), 309–328. https://doi.org/10.1016/s0885-2014(00)00030-7

Купфершмидт, К. (2022). По следам дезинформации. Изучение дезинформации должно стать одним из главных научных приоритетов, считает биолог Карл Бергстром. Наука, 375(6587), 1334–1337. https://doi.org/10.1126/science.abq1754

Лейзер, Д. М. Дж., Баум, М. А., Бенклер, Й., Беринский, А. Дж., Гринхилл, К. М., Менцер, Ф., Метцгер, М. Дж., Найхан, Б., Пенникук, Г., Ротшильд, Д., Шудсон, М., Сломан, С. А., Санстейн, К. Р., Торсон, Э. А., Уоттс, Д. Дж., и Зиттрейн, Дж. Л. (2018). Наука о фейковых новостях: для борьбы с фейковыми новостями требуются междисциплинарные усилия. Наука, 359(6380), 1094–1096. https://doi.org/10.1126/science.aao2998

Левандовски, С., Эккер, У. К. Х., и Кук, Дж. (2017). За пределами дезинформации: понимание эпохи “постправды” и способы противодействия ей. Журнал прикладных исследований в области памяти и когнитивных процессов, 6(4), 353–369. https://doi.org/10.1016/j.jarmac.2017.07.008

Лорд, А. (1980). Журналы по онкологии. Spinsters, Inc. https://monoskop.org/images/1/16/Lorde_Audre_The_Cancer_Journals_2nd_ed_1980.pdf

Масери, А. Н., Норман, А. А., Эке, К. И., Ахмад, А. и Молок, Н. Н. А. (2020). Социально-технические меры по противодействию киберпропаганде: систематический обзор литературы. IEEE Access, 8, 92929–92944. https://doi.org/10.1109/access.2020.2994658

Макфол, М. (докладчик). [Выпускники Стэнфорда]. (21 ноября 2022 г.). Обсуждение причин и последствий вторжения Путина в Украину с Майком Макфоллом [Видео]. YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=Wbzf0ix2G5I

Макинтайр, Л. (2018). Постправда. Издательство MIT Press.

Менкен, Д. (2021). Содействие созданию более совершенного союза. Руководство для политиков и лидеров. https://www.dawnmenken.com/books

Мейер, Р. (8 марта 2018 г.). Мрачные выводы крупнейшего в истории исследования фейковых новостей. «Атлантик». https://www.theatlantic.com/technology/archive/2018/03/largest-study-ever-fake-news-mit-twitter/555104/

Минделл, А. [Эми]. (2016). Развитие и три направления теории процессов (3-е изд.). https://www.aamindell.net/articles

Минделл, А. [Арнольд]. (2012). Квантовое сознание. Граница между физикой и психологией. Обмен опытом в области «глубинной демократии».

Майндэлл, А. [Арнольд]. (2014). «Сидя у костра»: трансформация большой группы с помощью конфликтов и разнообразия. Обмен опытом в области «глубинной демократии».

Минделл, А. [Арнольд]. (2017). Конфликт: этапы, площадки для обсуждения и пути решения проблем, касающихся наших мечтаний и тела, организаций, правительств и планеты. Платформа независимого издательства CreateSpace.

Минделл, А. [Арнольд]. (2019). Идеальное тело в отношениях (2-е изд.). Издательство Gatekeeper Press. https://www.aamindell.net/books-by-arnold-mindell#dreambody-relationships

Минделл, А. [Эми] и Минделл, А. [Арнольд]. (без даты). Глоссарий терминов, относящихся к процессуальной работе. https://www.aamindell.net/books

Мукхерджи, С. (2019). Три исследования, посвящённые дезинформации. (Публикация № 13881083) [Докторская диссертация, Государственный университет Нью-Йорка в Бингемтоне]. ProQuest Dissertations and Theses Global.

Моравец, П. Л., Минас, Р. К. и Деннис, А. Р. (2019). Фейковые новости в социальных сетях: люди верят в то, во что хотят верить, даже если это совершенно не имеет смысла. Ежеквартальный бюллетень MIS, 43(4), 1343–1360. https://doi.org/10.2139/ssrn.3269541

Морган, Д. Л. (1996). Фокус-группы. Ежегодный обзор по социологии, 22, 129–152. https://doi.org/10.1146/annurev.soc.22.1.129

Муньос, Р. А. (2018). Методология исследования на службе критического мышления: герменевтический подход в эпоху постправды. Архив аналитических материалов по образовательной политике, 26(148). https://doi.org/10.14507/epaa.26.3393

Нэш, Р. (2019). Освобождение научной публицистики: сила личного повествования. Издательство «Информационная эра».

Нгуен, К. Т. (2020). «Эхо-камеры» и «эпистемические пузыри». Эпистема, 17(2), 141–161. https://doi.org/10.1017/epi.2018.32

О’Грейди, Г., Кландинин, Д. Дж. и О’Тул, Дж. (2018). Участие в нарративном исследовании в образовании: выявление альтернативных знаний. Исследования в области образования в Ирландии, 37(2), 153–157. https://doi.org/10.1080/03323315.2018.1475149

Ортега, М. (2017). Деколониальные проблемы и практики «незнания». Журнал спекулятивной философии, 31(3), 504–516. https://doi.org/10.5325/jspecphil.31.3.0504

OxfordLanguages. (2016). «Слово года 2016». https://languages.oup.com/word-of-the-year/2016/

Рабб, Н., Коуэн, Л., де Руитер, Дж. П. и Шеутц, М. (2022). Когнитивные каскады: как моделировать (и, возможно, противодействовать) распространению фейковых новостей. PLoS ONE, 17(1), e0261811. https://doi.org/10.1371/journal.pone.0261811

Рейс, К. Э., Хотч, Д. Ф. и Паркер, Т. (1994). Оценка реабилитационных программ: использование фокус-групп для расширения возможностей клиентов. Обзор результатов оценки, 18(6), 730–740. https://doi.org/10.1177/0193841×9401800605

Рейна, В. Ф. (2023). Социальные сети: почему публикация информации мешает отличить правду от лжи. Science Advances, 9(9). https://doi.org/10.1126/sciadv.adg8333

Риле, К. П. (2021). Победители и проигравшие в российской информационной войне. Разведка и национальная безопасность, 36(7), 1057–1064. https://doi.org/10.1080/02684527.2021.1877405

Рини, Р. (2017). Фейковые новости и партийная эпистемология. Журнал Института этики имени Кеннеди, 27(2), E-43–E-64. https://doi.org/10.1353/ken.2017.0025

Рутс, Д. (2019). «Машина дезинформации». Дезинформация является результатом множества взаимосвязанных процессов. Наука, 363(6425). https://doi.org/10.1126/science.aaw1315

Саид, Х. Х. (2024). Обретение себя в беде [Дипломная работа по программе «ProcessWork», Институт глубокой демократии]. Диссертации и дипломные работы Международной ассоциации процессно-ориентированной психологии. https://iapop.com/wp-content/uploads/2024/06/Finding-Self-in-Adversity-Husna-Hamisi-Said-2024.pdf

Санчес, К., и Даннинг, Д. (2021). Когнитивные и эмоциональные корреляты веры в политическую дезинформацию: кто поддерживает ложные убеждения, обусловленные партийной принадлежностью? Эмоция, 21(5), 1091–1102. https://doi.org/10.1037/emo0000948

Шупбах, Э. (2004). Золото в конце радуги: герменевтическое исследование духовного опыта терапевта [Докторская диссертация, Институт и университет «Юнион»]. https://www.iapop.com/wp-content/uploads/2011/02/dissertations/schupbach-gold.pdf

Шупбах, М. (докладчик). [Институт «Глубинной демократии»]. (24 сентября 2018 г.). Интервью с доктором наук Максом Шупбахом [Видео]. YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=5_WQj-ReHWI&t=1s

Шоу, Дж. (2017). Мышление с помощью историй: новый призыв к нарративному исследованию как эпистемологии и методологии социальной работы. Канадский обзор социальной работы, 34(2), 207–227. https://doi.org/10.7202/1042889ar

Сивек, С. К. (2018). И факты, и чувства: эмоции и новостная грамотность. Журнал по образованию в области медиаграмотности, 10(2), 123–138. https://doi.org/10.23860/jmle-2018-10-2-7

Снайдер, Т. (профессор). [YaleCourses]. (3 сентября 2022 г.). Становление современной Украины. Занятие 1: Проблемы Украины, вызванные российским вторжением [Видео]. YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=bJczLlwp-d8&list=PLh9mgdi4rNewfxO7LhBoz_1Mx1MaO6sw_&index=1

Снайдер, Т. (11 февраля 2024 г.). «Геноцидный миф Путина». Глупость фашизма, проявившаяся в интервью Карлсону. Размышляю о… https://snyder.substack.com/p/putins-genocidal-myth

Стэнфордская энциклопедия философии. (2022). Джордж Герберт Мид. https://plato.stanford.edu/entries/mead/#RolSelGenOth

Стивенс, П. Э. (1996). Фокус-группы: сбор данных на агрегированном уровне для понимания явлений в сфере здоровья населения. Сестринское дело в сфере общественного здравоохранения, 13(3), 170–176. https://doi.org/10.1111/j.1525-1446.1996.tb00237.x

Ван Бавель, Дж. Дж., Харрис, Э. А., Пярнаметс, П., Ратье, С., Доэлл, К. К. и Такер, Дж. А. (2021). Политическая психология в эпоху цифровой (дез)информации: модель доверия к новостям и их распространения. Обзор социальных проблем и политики, 15(1), 84–113. https://doi.org/10.31234/osf.io/u5yts

Вилленас, С. (2001). Матери-латиноамериканки и проявления расизма в небольших городах: создание нарративов о достоинстве и нравственном воспитании в Северной Каролине. «Антропология и образование» (ежеквартальный журнал), 32(1), 3–28. https://doi.org/10.1525/aeq.2001.32.1.3

Восуги, С., Рой, Д. и Арал, С. (2018). Распространение правдивых и ложных новостей в Интернете. Наука, 359(6380), 1146–1151. https://doi.org/10.1126/science.aap9559

Уэбб, К. и Кеверн, Дж. (2001). Фокус-группы как метод исследования: критический анализ некоторых аспектов их использования в исследованиях в области сестринского дела. Журнал «Современное сестринское дело», 33(6), 798–805. https://doi.org/10.1046/j.1365-2648.2001.01720.x

Вестни, З. В. (2020). ’Машины» социальных сетей: исследование влияния доверия, модулируемого дезинформацией, на процесс принятия решений пользователями (Публикация № 135) [Докторская диссертация, Университет Нова Саут-Истерн]. NSUWorks. https://nsuworks.nova.edu/gscis_etd/1135/

Уайт, К. (2018). «Постправда», постмодернизм и альтернативные факты. Новые перспективы, 26(3), 17–29. https://doi.org/10.1177/2336825×1802600302

Уилк, А. М. (2021). «Интенсивные новости»: роль эмоций в восприятии (фейковых) новостей (Публикация № 2831) [Докторская диссертация, Университет в Олбани, Государственный университет Нью-Йорка]. Архив диссертаций и дипломных работ. https://scholarsarchive.library.albany.edu/legacy-etd/2831

Залужный, В. (8 февраля 2024 г.). Главнокомандующий вооружёнными силами Украины: Характер войны изменился. CNN. https://edition.cnn.com/2024/02/01/opinions/ukraine-army-chief-war-strategy-russia-valerii-zaluzhnyi/index.html

ПРИЛОЖЕНИЕ: ФОРМА СОГЛАСИЯ

Совершать невозможное: как бороться с ложными убеждениями

Добро пожаловать на обсуждение в рамках фокус-группы, проводимое в рамках докторской диссертации на тему “Сделать невозможное: как справиться с ложными убеждениями”. Перед тем как принять участие в данной дискуссии в фокус-группе, пожалуйста, ознакомьтесь с приведенной ниже формой согласия и нажмите кнопку “Я согласен” или скажите “Я согласен” в Zoom (ответ каждого участника должен быть зафиксирован в устной форме в начале заседания фокус-группы), если вы понимаете содержание заявлений и добровольно даете согласие на участие в исследовании.

Форма согласия

Данное исследование включает обсуждение в фокус-группе, посвящённое тому, как можно справляться с ложной информацией и понимать её суть. Исследование проводится в онлайн-формате Юлией Филипповской в рамках подготовки к получению степени доктора наук в Union Institute & University. Оно одобрено Комитетом по этике Union Institute & University. Исследование не предполагает обмана и сопряжено с минимальным риском для участников (то есть риск соответствует уровню риска, с которым люди сталкиваются в повседневной жизни).

Участие в фокус-группе обычно занимает полтора часа (90 минут) и носит конфиденциальный характер. Участники примут участие в дискуссии под руководством модератора, совместно определят тему для обсуждения и обменяются мнениями по ней. Такое взаимодействие призвано помочь понять мотивы, лежащие в основе ложных утверждений, и попытаться противодействовать им, чтобы дополнить существующие стратегии борьбы с дезинформацией. Обсуждение носит конфиденциальный характер, и ни в коем случае не будут раскрыты личные данные отдельных участников. Все данные будут объединены и опубликованы исключительно в обобщенном виде.

Участие в исследовании является добровольным; участники могут выйти из исследования в любой момент, а также могут отказаться отвечать на любые вопросы, если они вызывают у них дискомфорт. Участники не получат вознаграждение за участие в данном исследовании.

Если у вас возникнут вопросы по поводу данного исследования или ваших прав как участника, вы можете обратиться к главному исследователю Юлии Филипповской или к научному руководителю проекта доктору Кристоферу Вопарилу.

Если вам исполнилось 18 лет, вы понимаете содержание приведённых выше заявлений и добровольно даёте согласие на участие в исследовании, пожалуйста, скажите “Я согласен” во время записи в Zoom.

Подведение итогов

Благодарю вас за участие в моём исследовании. Цель данного исследования — изучить альтернативные стратегии борьбы с дезинформацией. Задача данной онлайн-дискуссии в формате фокус-группы заключается в анализе групповых данных, а не данных отдельных участников. Личность участников не может быть установлена, и я хочу заверить вас в полной конфиденциальности и анонимности.

Благодарим вас за участие. Если вы хотите узнать окончательные результаты или у вас есть вопросы или дополнительные замечания, вы можете обратиться ко мне напрямую.

Еще раз спасибо,
Юлия Филипповская

Важно отметить и признать различия в нормах и ценностях, когда речь заходит о дискуссии в многонациональной группе, а также то, как различные культуры воспринимают и разрешают напряженность и конфликты. В некоторых культурах конфликты воспринимаются с большей терпимостью, чем в других, и на то есть множество причин. Во время фасилитации дискуссии в фокус-группе я выступал в роли учащегося, наблюдая за участниками и помогая им осознать наше разнообразие. ︎

Совершать невозможное: как бороться с ложными убеждениями

ГЛАВА I: ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы

Цель и потенциальная значимость исследования

Обзор литературы и теоретические основы исследования

Вопросы исследования

План исследования и подход

ГЛАВА II: ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ

О терминологии

Общее отношение к фейковым новостям, а также то, как эта проблема воспринимается, определяется и освещается

Существующие стратегии и решения по борьбе с ложной информацией

Основные человеческие факторы, способствующие распространению ложной информации

Примеры работы с повествовательными текстами

Заключение

ГЛАВА III: МЕТОДОЛОГИЯ

Контекст исследования

План исследования и подход

Порядок проведения исследования

Критерии отбора: темы и участники

Руководство по проведению фокус-групп: проектирование процесса взаимодействия и анализ

Роль исследователя

Меры по обеспечению соблюдения этических норм

Ограничения исследования

ГЛАВА IV: РЕЗУЛЬТАТЫ И ОБСУЖДЕНИЕ

Тема #1: В поисках смысла, скрытого за ложью

Тема #2: Ложность как свидетельство неразрешенной дилеммы

Тема #3: Человеческий опыт и способность удерживать противоположности имеют решающее значение

Сбор данных

Пример

Анализ данных

Обзор обсуждений в фокус-группах

Обсуждение полученных результатов в контексте исследовательских вопросов

Тема #1: В поисках смысла, скрытого за ложью

Тема #2: Ложность как свидетельство неразрешенной дилеммы

Исследовательский вопрос #2. Что позволяет отдельному человеку или группе людей принять на веру ложные убеждения, которые на первый взгляд кажутся невозможными?

Тема #3: Человеческий опыт и способность удерживать противоположности имеют решающее значение

Обсуждение

ГЛАВА V: ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Краткое изложение результатов исследования

Значение полученных результатов и вклад в науку

Альтернативные стратегии

Интерпретация и применение полученных результатов

Рекомендации для будущих исследований

Ограничения

Предвзятость исследователя

Вклад в развитие знаний

Заключение

Список литературы

ПРИЛОЖЕНИЕ: ФОРМА СОГЛАСИЯ